Погружение в Ливерпуль

Свежий, пришедший с моря ветер прорвал первую брешь в серой пелене хмурого  осеннего неба. Косой солнечный луч стремительно пронзил туманную завесу, наполняя цветом черно-серый утренний пейзаж. Солнечные блики рассыпались ослепительным бисером по поверхности реки, оттенили зелень древнего мха на мокрой охре булыжной набережной. Растущее пятно яркого голубого неба проявилось в лужах недавнего ночного дождя. Старые стены бывших доков налились сочным красно-коричневым.

Раннее осеннее утро. Бодрящий, пахнущий морем ветер. Редкие прохожие пытаются сохранить уютное тепло, прячась под слоями кашемира и твида.

«All thelonely people, where do they all come from? All the lonely people, where dothey all belong?», - бессмертная мелодия сплетается сама собой из окружающих звуков. Она осязаема, ее присутствие ощущается физически. Она есть везде. Она звучит в порывах осеннего ветра,  в плеске холодных волн, в тоскливых криках чаек, в гулком эхе одиноких шагов… Морская верфь, Верфь Королевы, Королевский док, Альберт док… Я бреду вдоль реки со странным названием Мерси. Округлые рыжие булыжники мощеной набережной, тщательно подобранные и выложенные чьей-то умелой рукой множество десятилетий тому назад. Лужи недавнего дождя в позеленевших от времени стыках, необычайно свежий прозрачный звонкий воздух, красно-кирпичные стены доков.

«…Ah lookat all the lonely people…»

Прорвавшийся через три тысячи километров мобильный вызов убивает гармонию. Гениальное плетение нот рассыпается на множество бессвязных чуждых звуков, превращаясь в электронную какофонию невыносимо громкого мертво цифрового рингтона.

- Хай, Константин…

Всего десять минут дискуссии, после которой несколько коротких гудков с трудом восстанавливают расстояние в три тысячи километров между мной и только что звонившим мне человеком. Я оглядываюсь по сторонам. Раннее осеннее утро. Бодрящий, пахнущий морем ветер. Редкие прохожие пытаются сохранить уютное тепло, прячась под слоями кашемира и твида. Округлые рыжие булыжники мощеной набережной, тщательно подобранные и выложенные чьей-то умелой рукой множество десятилетий тому назад. Лужи недавнего дождя в позеленевших от времени стыках, необычайно свежий прозрачный воздух, красно-кирпичные стены доков…

Еще есть шум ветра, плеск волн, крики чаек, гулкое эхо шагов. Но звуки больше не сплетаются в гениальную бессмертную мелодию. Музыка ушла. Ее больше нет. Есть только предложение согласиться с тем, с чем, с моей точки зрения, соглашаться не правильно. И, казалось бы, нет ничего проще произнесения очень простого и короткого словосочетания: «Я согласен». И все. И больше не будет эмоционально напряженных дискуссий. И больше не придется занимать заранее определенную позицию абсолютного и совершенно одинокого меньшинства. Это очень просто, нужно только согласиться…

Согласиться, чтобы потом быть не в состоянии объяснить людям, за которых ты в ответе, почему случилось именно так… Согласиться, чтобы потом, вечером, перед сном чувствовать мерзость от диалога с самим собой...

Серая пелена опять сомкнулась, временно подавив дерзкое инакомыслие солнечного луча. С поверхности реки исчезла искрящаяся россыпь света, лужи ночного дождя снова налились свинцом.

Почти полдень. Захожу в музей истории знаменитой четверки. Насквозь пропитанная оптимизмом экспозиция и ароматный двойной эспрессо в кафе при выходе прибавляют бодрости. Обхожу здание дока, здороваюсь с чугунным Элвисом, бреду дальше вдоль реки, поворачиваю направо, к центру. Город уже проснулся. Улицы наполнились прохожими. Темно-бирюзовые автобусы расчерчивают город  сходящимися и вновь разбегающимися линиями своих маршрутов. Дерзкий ветер продолжает настойчиво трепать серую вату туч.

Сворачиваю на Мэтью стрит, на минуту останавливаюсь перед знаменитой, наверняка известной рок музыкантам всего мира вывеской. Дальше ступени, ведущие куда то вниз, к гулу голосов и еле различимой, но явно фонограммной музыке. Кирпичные, крашенные черным  стены, увешанные уменьшенными копиями старых афиш.

Спускаюсь. Гул голосов становится громче, мелодия уже различима. Последние ступени, не очень большой холл, толпа у барной стойки. «…Suddenly, I'm not half the man I used tobe…», - льется из всех динамиков клуба оцифрованный голос Пола Маккартни. В противоположном конце зала, на небольшой сцене ударная установка со знаменитой надписью, полуакустическая бас гитара скрипичной формы, ламповые усилители, несколько колонок. У самой сцены молодой человек лет двадцати – двадцати пяти. Приятное, открытое лицо, джинсы, футболка, кондовые коричневые, с красно-рыжими потертостями ботинки. В  одной руке акустическая гитара,  в другой шнур, заканчивающийся «джеком». «Нашли парня, похожего на Пола, чтобы сновал туда-сюда с гитарой и шнурами, создавал видимость…», -  думаю.

Возвращаюсь к бару. Густобородый улыбающийся бармен щедро наполняет льдом мой стакан и нацеживает туда же две янтарных порции из огромной перевернутой бутылки Бэллса. Я протискиваюсь ближе к сцене, встаю у узкой, прикрепленной прямо к кирпичной стене стойки, делаю глоток, с любопытством озираюсь.

Все столики заняты. Возле стоек вдоль стен тоже почти нет свободных мест. Абсолютно разноформатная публика. Я уверен, что если бы вдруг мне представилась возможность поговорить с каждым, я бы узнал, что в клубе присутствуют мужчины и женщины всех национальностей, рас, возрастов, вероисповеданий, гражданств… Многие с детьми. Что-то пьют, глядят по сторонам, разговаривают, задумчиво грустят, смеются…

Стены, переходящие в сводчатый кирпичный потолок, расписаны от самого пола и до самой верхней точки свода. На них просто нет живого места. Не знаю, кто покрыл их этой маркерной вязью букв различных языков с преобладающим английским. То ли бывающие здесь музыканты, то ли простой люд. Да и не важно, кто. Здесь, как в русской бане, все равны…

Тем временем молодой человек уже подключил гитару, поднялся на сцену, подошел к микшерскому пульту, чуть убавил фонограмму, взял ля минор, слегка поморщился, теребя медиатором струну тронул один колок… второй… Опять ля минор, теперь ре, потом до, удовлетворенно улыбнулся, Зафиксировал каподастр, отхлебнул воды из хай лэндовского пластика, совсем «заткнул» фонограмму, шагнул к микрофону…

- Э-э, да это похоже не декорация…

- Dear ladies and gentlemans, welcome to the Cavern!!! И из всех колонок клуба полились сочные, узнаваемые на всех континентах аккорды вступления к «Here Comes the Sun»…

Гитара в руках профессионала - богатейший инструмент. Пел молодой человек тоже превосходно. Мелодия моментально приглушила гул голосов, вытеснила все лишние звуки. При этом, сама, к счастью, не сделалась чрезмерно громкой. Она сохранила тот самый гениальный предел звукового воздействия, при соблюдении которого хорошая музыка становится сильнейшим катализатором нужных мыслей и лучших чувств, искусстнешим реставратором внутреннего мира. «Here comes the sun, here comes the sun, and I say it's all right It's all right»

Я сделал глоток. Саднящая во мне с самого утра душевная заноза вдруг сделалась большой и видимой до такой степени, что мне без труда удалось ее захватить и вытащить на свет божий. Нельзя соглашаться на то, что ты считаешь глупым и вредным. Нельзя допускать компромиссов с самим собой. особенно, в принципиальных для себя вещах. А уж в вопросах чести и подавно. И это, так просто и понятно. Особенно здесь, в том самом месте, где много лет назад произошла судьбоносная встреча талантливых музыкантов с их гениальным менеджером, благодаря которой о них узнал весь мир. Здесь, в этом непростом месте, ежедневно подпитываемом энергетикой гениальных аккордов, талантливых исполнителей и миллионами визитеров со всего света. Именно здесь, все вдруг встало на свои места. Никто не может отнять у меня право выбора. Я сам буду решать, как именно мне реагировать на ту или иную ситуацию, на те или иные предложения. И мне плевать на все возможные трудности и последствия. Я даже думать больше не буду о возможности неприемлемых соглашений!

«Hey Jude,don't let me down. You have found her, now go and get her. Remember to let herinto your heart, Then you can start to make it better», - звучал со сцены профессионально поставленный голос молодого артиста. Я сделал последний глоток и поставил стакан на стойку. Я отвернулся от сцены и посмотрел в зал. Не менее сотни лиц, очень разных лиц, разных мыслей, разных судеб, вдруг объединенных одним ритмом, одним местом, одной, не располагающей к излишним компромиссам мелодией.

Можно было идти дальше. Я уже услышал все то, что должен был здесь услышать. Я вышел на улицу. Свежий, пришедший с моря ветер окончательно разметал серую пелену хмурых осенних туч. Над Ливерпулем сияло яркое вечернее солнце.

Я возвращался к набережной реки со странным названием Мерси. Я уносил с собой с собой уверенность и надежду. Надежду подаренную мне этим чудесным местом, объединяющим такиих разных и таких абсолютно непохожих друг на друга людей, безоговорочно настроенных на одну волну гениальным сочетанием всего семи нот…

«Here comes the sun, here comes the sun, and I say it's all right It's all right…»

Ливерпуль – Лондон – Долгопрудный, октябрь – ноябрь 2014.

И в завершение повествования небольшой фото отчет об этом замечательном городе.

В музее истории The Beatles

Экспозиция на набережной Мерси -  целое стадо странных существ 

Чайна таун

Делюсь впечатлениями

Дом на горе

На все время нашего пребывания на Лефкаде нам посчастливилось снять частный дом по весьма сносной цене. Невероятно уютный, с двумя спальнями и ухоженным двориком, заботливо построенный кем-то в маленькой, но очень аккуратной горной деревушке, в пяти – шести километрах от пляжа, и всего в восьми – десяти километрах от одноименной столицы острова.

Там не бывает изнуряющего зноя. Каждый раз, поднимаясь к дому по серпантину, мы обращали внимание на перепад температур в пять – семь градусов. Даже в полдень, когда на всем побережье за тридцать, возле нашего дома термометр показывал не выше двадцати пяти по Цельсию. Вечером же, они, как правило, превращались в очень комфортные для ужина двадцать три.

В доме есть кондиционер, но мы им не разу не пользовались, так как каменные стены и черепичная крыша сохраняли ровную приятную прохладу постоянно, в любое время дня и ночи.

Мы прожили там пять с половиной невероятно комфортных дней.

Пение птиц и солнечный свет, льющийся сквозь щель полузакрытых дощатых ставень, будили нас по утрам. Мы кипятили воду, заваривали душистый греческий чай, слегка обжаривали ломти правильного хлеба, купленного накануне в местной пекарне, и поливали янтарным хвойным медом белоснежный прохладный йогурт. После завтрака, закинув в машину маски, трубки, ласты и прочие летние аксессуары, мы отправлялись на осмотр достопримечательностей и пляжей острова. В самый же обеденный солнцепек, а иногда и уже вечером, вдоволь нарулившись по живописным серпантинам, накупавшись и назагоравшись, мы с величайшим удовольствием возвращались в прохладный комфорт тенистого дворика, чтобы устроиться с книжкой на уютных садовых качелях, прихватив с собой стаканчик холодной Маламатины…

Однажды утром мы были крайне удивлены, увидев пасмурное небо за окном. Более того, открыв входную дверь, мы были несколько напуганы, увидев пелену густого дыма, заползающую в наш дворик со стороны дороги прямо сквозь чугунную решетку ворот. Мы решили, что где-то рядом нешуточный пожар. В результате, слава богу, все оказалось гораздо приятнее, и даже, я бы сказал, романтичнее. К нам в гости забрела тучка. Она проползла сквозь решетку и окутала мутной влажной сединой черепичную крышу дома и кроны яблонь. Потом мелкая водяная взвесь стала укрупняться и минут через пять превратилась в сильнейший летний ливень. Я вышел из дома, прошлепал босыми ногами по моментально образовавшимся лужам до середины двора и подставил лицо дождю. Хлесткая дробь теплых крупных капель капель на лице и теплый мокрый камень под ногами вдруг вернули меня в давным-давно потерянное в моем новосибирском детстве состояние. Состояние абсолютной и совершенно беззаботной радости, нескончаемого лета и безоговорочного торжества добра вокруг.

Через пятнадцать - двадцать минут кончился дождь и выглянуло солнце. К воротам подъехал небольшой пикап, ежедневно доставляющий жителям окрестных деревень рыбу, пойманную утром. Я вышел за ворота, достал из мокрого кармана мокрую десятиевровую купюру, поменял ее на два крупных серебристых сибаса и несколько, того же цвета, евромонет. Впереди был приятно длинный летний день, вкусный завтрак, чистое море, кофе по-гречески, изумительные пейзажи, жареный сибас, вкусное вино, вечернее звездное небо и еще много всяких других, но обязательно наипозитивнейших мелочей. Да и мелочи ли это?

столичный бар

столичные улицы

завтрак в пути

древесина

рассвет по пути в Метеору