Я начал писать этот текст два года назад, накануне восьмидесятилетнего юбилея моей тети. Хотел сделать ей подарок. Мы с семьей летели в отпуск сложным маршрутом. Был сильный ветер, Мадейра не принимала, сели на соседнем острове и добирались до места паромом. Масса каких-то нервных ситуаций и отвлекающих мелочей. Пытался писать урывками, но, то ли времени не хватило, то ли внутренне не созрел, не знаю. Не смог. И, коль, к юбилею не закончил, отложил в сторону...
Сегодня утром, гуляя с собакой, вдруг вспомнил, и понял, что пора. Что сегодня обязательно закончу.
Вчера перед сном я пытался отыскать в памяти самую раннюю картинку, в которой присутствует моя тетя. К сожалению, с годами, детские воспоминания становятся размытыми. Особенно, самые ранние. Кисть времени смешивает события, как жидкую акварель, размывая и хронологию, и детали. Смутно, словно сквозь толстое неровное стекло, проступают контуры прошлого. Ноябрьская демонстрация начала семидесятых. Осеннее, уже морозное утро. Густой людской поток, украшенный транспарантами и воздушными шариками. Чьи-то заботливые руки, несущие меня, как знамя, в первых рядах колонны Новосибирского завода металлоконструкций. Традиционный, пост демонстрационный заход к кому-то в гости. Стол, уставленный тарелками и бутылками. Дружное шумное веселье. Тетины руки подносят к моему стакану трехлитровую банку, наполненную прозрачной, с самым легким оттенком рубина жидкостью. Банка наклоняется и поток жидкости перетекает в мой стакан, принося с собой десятка полтора плавающих в нем небольших красных ягод. Освежающее, удивительно сбалансированное сочетание горького кислого и сладкого. Моченая брусника — это невероятно вкусно…
Летний день в жарком Джамбуле, в гостях у бабушкиных друзей. Большой фруктовый сад. Беседка, увитая виноградной лозой. Наливающиеся упругой спелостью крупные гроздья. Навес летней кухни. Тетя Эмма готовит обед. Путает абсолютно одинаковые жестяные банки, стоящие на полке рядом друг с другом, и, вместо вермишели, высыпает в кипящий бульон солидную порцию крупно наструганного хозяйственного мыла…
Знойное горячее солнце, ярким дрожащим светом заливающее раскаленную сухую степь где-то в окрестностях того-же Джамбула. Подрагивающая в терпком мареве полоска голубых далеких гор. Сухая колючая трава и утомительная долгая дорога. Я не знаю, куда мы идем и почему-то думаю, что именно к этим горам. Мне жарко, я устал и уже не хочу никуда идти, а горы, как назло, совсем не приближаются. Чьи-то заботливые руки поднимают меня над сухой травой, я поворачиваю голову. Это Тетя Эмма. Она улыбается, целует меня в щеку и садит на круп ишака. Я чувствую под собой живое, двигающееся «сиденье». Мне немного страшно, и я крепко держусь за спину моего старшего брата, сидящего передо мной. Но ехать на ишаке все же лучше, чем идти по раскаленной степи, и я терплю…
Купе поезда Новосибирск — Адлер. Летний солнечный ветер, врывающийся в щель на треть опущенного окна, туго наполняет белые паруса оконных занавесок. Мы с бабушкой, дедом и моим старшим братом едем в гости к тете, которая теперь живет в южном городе Гулькевичи. С группой своих коллег она уехала туда вводить в строй новый завод металлоконструкций. Мы едем к ней на целое длинное детское лето в настоящем купе, с восхитительными верхними полками, горячим чаем, блестящими подстаканниками, рафинадом, упакованным в брикеты по три кусочка, и с вкуснейшим мороженным, приносимым дедом из станционных буфетов...
Приятная тень аллеи, обсаженной вишней и тутовником. Спелые, падающие прямо на асфальт ягоды. Ноги ничего не замечающих местных жителей, равнодушно растаптывающих это сокровище. Продавщица мороженного под большим зонтом. «Ну что ребятня, какое мороженное купить? Какое больше нравится?» — спрашивает Тетя Эмма. Как же не прост этот выбор. Мы с братом удивленно разглядываем никогда не виданное раньше разнообразие. Здесь, в отличие от Новосибирска, продается не один, а целых пять видов мороженного сразу: полупрозрачное фруктовое и льдистое молочное в бумажных стаканчиках; сливочное, с кремовым цветочком сверху — в вафельном; сливочный же брикет, аккуратно уложенный между двумя вафлями и завернутый в блестящую фольгу; и даже настоящее, никогда не виданное в Сибири, эскимо на деревянной палочке. Мне хочется выбрать эскимо, но я уже делал этот выбор и вчера, и позавчера... Думаю еще несколько секунд и указываю пальцем на вафельный стаканчик с желтой кремовой розочкой. А потом, всю дорогу до дома завидую своему брату, не постеснявшемуся выбрать эскимо третий день подряд...
Из Гулькевичей тетя Эмма везет нас в поселок Джубга. К первому в моей жизни неожиданно бирюзовому, несмотря на мрачное название морю. Мы живем в палатках прямо на берегу. Утром, не дожидаясь пробуждения взрослых и начала официального завтрака, тетя собирает нас, детей, у продуктовой палатки и выдает нам по консервной банке с сине – белой этикеткой, предварительно пробивая в каждой из них по два маленьких треугольных отверстия большим консервным ножом с желто-коричневой деревянной ручкой. Мы забираем свою добычу, садимся на прибрежные камни и, глядя на волны, высасываем из банок сладкую тягучую субстанцию. Сгущенка. Раньше я не представлял себе, что ее может быть так много...
Мы уже в Новосибирске. Дед приносит с почты тяжелый, перевязанный шпагатом, фанерный ящик, с похожими на шоколадные медали, круглыми сургучными печатями. Ящик пахнет настоящим, не ячменным кофе, и, в зависимости от сезона, яблоками или айвой. Дед ставит ящик на табурет, берет стамеску и молоток, аккуратно снимает крышку, вынимает несколько, вложенных для уплотнения, южных газет… Фрукты, пастила, конфеты, сгущенка, кофе и какой-нибудь обязательный сюрприз для нас с братом... Следующим утром я захожу в свой класс и гордо достаю из портфеля учебник. На нем аккуратная, невиданная в Сибири, клеенчатая темно коричневая обложка. Обложки приехали в той самой посылке, и за несколько дней пребывания по соседству с кофе, пропитались его запахом. Мне завидуют все одноклассники. И, скорее всего, все учителя…
Тетя возвращается в Новосибирск, на свой родной завод. Двойным обменом выбирает квартиру недалеко от нашего дома, и они с дедом делают там ремонт. Переклеивают обои, линолеум, кафель. Делают встроенные шкафы с раздвижными, самостоятельно сконструированными дверьми, ездящими на роликах от старых списанных кульманов. Два главных конструктора. Один в прошлом, другая в настоящем...
В Тетиной квартире стоит кульман. Она постоянно приносит домой «халтуру». Чертит по вечерам и по выходным. Иногда, ночи напролет. Когда кульман свободен, я беру альбомный лист, прикалываю его кнопками к мягкой липовой доске и черчу параллельные, перпендикулярные и пересекающиеся под разными углами линии. Мне очень нравится отжимать металлический фиксатор рядом с круглой черной рукояткой и поворачивать деревянный угольник, вычерчивая на листе безупречные прямые, складывающиеся в различные, иногда неожиданно диковинные фигуры…
Я кажусь себе очень взрослым. Заканчиваю десятый. Тетя Эмма, в очередной раз пытается убедить меня в значимости и важности хорошего образования. Пытается преодолеть мое упрямство и донести до меня безосновательность официально декларируемой Союзом почетности любой профессии. У нее не получается. Я ее совсем не слушаю. Большой империи нужны солдаты и рабочие, и пропаганда оказывается сильнее тетиных слов. Высокопарная ложь лозунгов, попавшая на благодатную почву смеси переходного подросткового возраста с острым желанием финансовой независимости, блокирует мой здравый смысл…
После нескольких лет казарменной жизни, кухня родительского дома кажется крохотной, а знакомый с раннего детства гостеприимный круглый стол — игрушечным. Я, мама, тетя Эмма, бабушка, сохраненный для особого случая индийский чай, домашний пирог, малиновое варенье... Я пытаюсь обсуждать какие-то актуальные на тот момент политические вопросы, и даже кажусь себе здравомыслящим и компетентным. На самом же деле, несу полнейшую чушь. Угнетенный регулярными политзанятиями мозг продолжает транслировать абсурдные, далекие от реальности штампы. Мне очень трудно говорить. Приходится искусственно перестраивать и адаптировать каждую произносимую фразу, заменяя ненормативный, на котором я уже привык думать, язык, приличными общепринятыми выражениями. Но в моменты особого эмоционального возбуждения, я, сам того не замечая, теряю контроль и осмысливаю сказанное уже постфактум, благодаря повисшей над столом неловкой паузе и отведенным в стороны и вниз взглядам моих домашних. Им за меня стыдно. Мне, слава богу, тоже. Мне не хватает приличного словарного запаса. Я растерял его на плацах и командно-пропускных пунктах. Боже, тетя, как же ты была права…
Несколько лет зарабатывания на хлеб однообразным физическим трудом окончательно развеивают миф о почетности любой профессии. Я, наконец, начинаю понимать, что ученье — это и правда свет. С трудом возвращается привычка сознательной замены телевизионного экрана регулярным чтением. Окружающий мир стремительно обновляется. Стараюсь наверстать почти совсем упущенное. После нескольких безработных месяцев и упорных поисков и попыток, я, наконец то, получаю предложение от большой международной компании. День выхода на новую работу почти совпадает с днем моей свадьбы. Денег совсем нет. Даже на новые брюки. Тетя Эмма продает свой гараж…
Начало двухтысячных. Я получил свое первое повышение. Теперь я менеджер, и мы с женой и дочкой временно живем в большом уральском городе, где когда-то родилась моя тетя. По выходным мы созваниваемся и подолгу и с удовольствием разговариваем...
Больше пятнадцати лет назад мы с семьей покинули большой уральский город. Моя дочь уже закончила школу. Я разменял шестой десяток и теперь уже вполне обоснованно кажусь себе взрослым. И, время от времени, даже пытаюсь чему-то учить других. Моя тетя до сих пор остается для меня недостижимым примером несокрушимой внутренней силы. Уверен, мало кому известно, сколько всего далеко не всегда позитивного выпало на ее, казалось бы, совсем хрупкие плечи. Тетя не любит говорить о своих проблемах. Она их решает. Без остановки, шаг за шагом. Либо с улыбкой, либо молча. Без капитуляций, без жалоб и без отчаяния. Вне зависимости от возраста и состояния здоровья. А если и просит у кого-то помощи, то только у Всевышнего...
В последнее время мы почти не созваниваемся. А когда созваниваемся, разговариваем совсем не долго. Взаимное: «Привет, как дела?» — и взаимное: «Не болей!». Не потому, что мы стали хуже понимать друг друга, и уж точно не потому, что стали хуже друг к другу относиться. Просто в какой-то момент пришло понимание, что на расстоянии в три с половиной тысячи километров слова становятся мелкими и невыразительными, а молчание, наоборот, наполняется смыслом...
Завтра у тети Эммы день рождения. Завтра я ей обязательно позвоню. Позвоню, чтобы поздравить, чтобы услышать ее голос. Позвоню, чтобы услышать ее короткий ответ на мое традиционное: «Привет! Как дела?». Позвоню, чтобы сказать чистосердечное: «Не болей!». Чтобы после короткого разговора нажать на кнопку, разъединить звонок и помолчать о том, что я чувствую.
С днем рождения, тетя Эмма!
Лиссабон — Мадейра — Долгопрудный, июль 2017 — июль 2019
Комментариев нет:
Отправить комментарий