Моей маме

            

Привет, мам! Как ты там?

Понимаю, что с точки зрения атеистического материализма, я несу сейчас полную чушь… Только вот, шел бы он лесом, этот атеистический материализм. Никогда ему не доверял.

Очень надеюсь, что у тебя там все хорошо. Что для тебя, наконец, наступил покой. Что тебя перестала мучать эта изматывающая пневмония, так некстати принесенная этим подлым, вероломным вирусом. Что тебя покинули все боли и неудобства, вызванные многими не смертельными, но продолжительными недугами, сопровождающими в этой жизни большинство немолодых организмов. И что твое большое и доброе сердце перестало, наконец, разрываться от нескончаемого беспокойства за всех нас: твоих неразумных детей, внуков, друзей, родственников, знакомых, соседей, случайно встреченных людей…

Хотя, не удивлюсь, если ты уже и там о ком-нибудь заботишься. Или снова кого-нибудь спасаешь. Ты ведь вряд ли умеешь по-другому? Сколько я себя помню, ты делала это всегда. Растила сыновей, ухаживала за родителями, помогала родственникам. Заботилась о пациентах, возвращала им способность к движению. Тянула связки, массировала мышцы, разрабатывала суставы. А по вечерам, после работы и надомных халтур, шла по срочному вызову к кому-нибудь из соседей. Измеряла давление, делала инъекции, ставила банки и горчичники, лечила добрым словом. Когда же сила и чувствительность в твоих лечащих руках сменилась суставной болью, ты начала за всех молиться. За своих, за чужих, за живых, за ушедших, за добрых… Других ты не знала. Добрыми были все.

Как же давно мы с тобой не разговаривали, мам. Чтобы не коротко, по телефону, чтобы узнать, все ли в порядке. И не наспех, неожиданно нагрянув в родной город всего на три – четыре дня. А как раньше, вдвоем, не торопясь. Чтобы никто не мешал своим присутствием. Чтобы поделиться и понять. Чтобы рассказать или вспомнить. 

Помнишь, давным-давно, ты купила мне шапку? Черный кож-зам с меховой оторочкой, собранный в форму зимнего шлема летчика? Мне, наверное, было лет четырнадцать – пятнадцать. Мне тогда уже очень хотелось нравиться девчонкам. Шапка, насколько я ее сейчас помню, была стильная. Но тогда таких никто не носил. По крайней мере, в нашей сибирской провинции. Я же, со всеми своими подростковыми комплексами, был слишком зависим от постороннего мнения. Помнишь, как я расплакался? Мне было стыдно. Я же взрослый, я не должен плакать… Кроме того, я понимал, что деньги на покупку шапки ты, скорее всего, заняла. И какой-то другой вариант мы купить уже точно не сможем. Но вот выйти в ней из дома… Понимая, что слишком слаб, я заплакал. Как пятилетний пацан. Понимал, что своей реакцией обижаю тебя, но не знаю, что мне делать, не знаю, как найти выход из этой абсолютно дурацкой ситуации. Ты тогда просто подошла и прижала к себе мою глупую голову. Нашла какие-то простые и очень понятные слова. Успокоила, убедила, что не обижаешься. Что мой отказ не несет никакого урона нашему семейному бюджету. А потом, в течение нескольких последующих вечеров, по возвращении с работы, вязала мне полосатого «петуха» – шапку, похожую на те, что носили все мои сверстники...

А еще раньше, помнишь? Мне было лет десять, и я был очень толст. Ты вставала ни свет ни заря и, каждое утро, выходила вместе со мной на пробежку. Потому что бегать позже, когда на улице появлялись первые проснувшиеся прохожие, я стеснялся….

А потом, когда я уже учился в десятом, помнишь? Тебя вызвала в школу наша литераторша. Она тогда, прямо в моем присутствии, пробовала доказать тебе, что я – бездарь и неуч. Не читаю книг, не способен писать сочинения. И, если на что и сгожусь в своем сознательном будущем, так только на то, чтобы стать сантехником и чистить чужие туалеты… Я до сих пор благодарен тебе за тот ответ. За возвращение моей самооценки, за подтверждение веры в себя. За ту, безукоризненно вежливую, но безоговорочно жесткую речь в мою защиту. Короткую, но очень емкую. Содержащую все составляющие полнейшей победы и точнейшим образом расставляющую абсолютно все точки над всеми возможными «i». За признание того, что кто-то должен чистить туалеты, и того, что труд этих людей достоин всяческого уважения. За список авторов уже прочитанных мной к тому самому моменту книг. За рассказ о твердых «на пятерку» написанных мной в предыдущей школе сочинениях, время от времени зачитываемых перед классом. За рассуждение о том, что только талантливые педагоги способны развивать талантливых детей. За гордо произнесенное признание того, что ты никогда не сомневалась ни в моих талантах, ни в моих способностях. И даже того, что, если я приму решение посвятить свою жизнь чистке чужих туалетов, ты отнесешься к этому решению с уважением и гордостью...

А еще помнишь? Совсем давно? Я даже не в состоянии понять, сколько же мне тогда было? Три? Или, может, пять? Когда мы на целый летний месяц умудрились снять какой-то крохотный домик на берегу Бердского залива, по-моему, в Речкуновке… Загорали, купались, ели землянику… А еще ловили пескарей, которых ты по вечерам зажаривала на черной чугунной сковородке до хрусткой золотистой корочки. И вряд ли я ел в своей жизни что-нибудь более вкусное…

Сколько разных сюжетов пронеслось в моей памяти за эти несколько страшных дней. Сюжетов, по поводу которых так хочется спросить тебя: «Помнишь?» И сюжетов, по поводу которых так хочется сказать тебе: «Прости!» Конечно, ты все помнишь. Хорошие родители отягощены этой способностью – помнить. Помнить хорошее. И даже плохое помнить так, как будто, это плохое – тоже хорошее. Вычеркивая из своей памяти абсолютно естественную для каких-то моментов обиду как уже ненужный, до бессмысленности устаревший атрибут…

Прости меня, мам. Сколько же, оказывается, осталось между нами недосказанного. И как же мне, оказывается, хочется попросить у тебя прощения. За слепоту, за черствость, за невнимание, за многое. Не понимаю, почему я не сделал этого раньше. Почему не сказал, почему не написал. Знаешь, мне, наверное, просто никогда не верилось в то, что этот мир способен существовать без тебя.

Таллинн. 9 ноября 2020

 

Мечты сбываются

 Когда мы смотрели квартиру, в которой сейчас живем, наш маклер Айвар – высокий харизматичный дядька, отлично говорящий на обаятельнейшем «Таллиннском русском», как бы между прочим сообщил: 

– Еще в стоимость этой квартиры входит небольшая кладовка в подвале.

– И мы можем ее посмотреть? – поинтересовался я.

– Конечно, но не сейчас, – заулыбался Айвар, – Хозяева не могут найти ключи. Конечно, ключ от входа в подвал можно попросить у соседей, но на двери в кладовку висит навесной замок, и его не хотелось бы ломать. Хозяева говорят, ключи точно где-то в квартире, но где именно, к сожалению, не помнят. Может, вы потом их найдете, – полувопросом – полуутверждением заявил Айвар.

– А вдруг, мы потом найдем там труп? – мрачно пошутила моя жена, активно совершенствующая свой английский, поэтому, еженедельно просматривающая как минимум один психологический триллер в оригинальном звучании.

– Нет, трупа не будет. Будет клад, – пообещал широко улыбающийся Айвар…

            Честно говоря, про подвал мы забыли практически сразу. Завершение всех московских дел, переезд, перевоз самых необходимых вещей и собаки, изучение языка, пандемичный локдаун… И даже обнаруженная полгода назад старая сахарница с целой коллекцией разных старых ключей не активировала любопытства. Было не до того.

            И вот, в прошедшие выходные я, наконец-то созрел до выноса в кладовку объемной сумки со всяким накопившимся хламом. Знаете, тем самым, что частенько напоминает большинству нормальных людей о существовании несложной дилеммы: не факт, что когда-нибудь пригодится, но выбрасывать жалко…

            Пересыпаю в карман коллекцию ключей из сахарницы, беру сумку, выхожу из квартиры…

            …Щелкаю выключателем. Теплый желтый свет заливает несколько ведущих вниз бетонных ступенек. Спускаюсь. Оглушительный удар захлопнувшейся за моей спиной тяжелой металлической двери заставляет меня вздрогнуть. Эхо шагов устремляется, перекатываясь, по гулкому лабиринту коридоров. В подвале сухо, тепло и удивительно чисто. Пахнет давно состарившейся пылью. После нескольких неудачных попыток, выхожу в нужную ветвь лабиринта, нахожу дверь с номером своей квартиры. Долго подбираю ключи. Наконец, дужка замка с мягким щелчком выходит из фиксирующего отверстия.

            Открываю дверь. Падающий из-за спины свет отпечатывает увеличенный силуэт моей головы на противоположной стене. Пытаюсь разглядеть интерьер тесного помещения: вешалка - крючок прикрученная к стене справа и выхваченный светом фрагмент верхней полки дощатого стеллажа со стоящими на ней разнокалиберными банками из-под краски. Вдруг, постепенно привыкающие к темноте глаза выхватывают из темноты что-то темное и массивное, покоящееся на средней полке. Наклоняюсь, осторожно притрагиваюсь к поверхности. Темный пластиковый мешок, покрытый толстым слоем пыли. Не без усилия подтягиваю его ближе к краю, осторожно отворачиваю край, заглядываю внутрь, но ничего не могу разобрать. Достаю из кармана айфон, включаю фонарик и… Нет, этого не может быть. Просто невероятно. И тем не менее, абсолютно точно. Луч фонарика выхватывает из темноты подробности, не оставляющие никаких сомнений... 

… «Женька, привет, ты дома?» – привычно вопрошаю я, вваливаясь в маленькую кухню-прихожую небольшого частного дома. Женька – мой друг. Мы учимся в одном классе уже девятый год, а наши дома, построенные нашими дедами, стоят друг от друга на расстоянии каких-нибудь, ста метров. По утрам мы вместе с Женькой бредем до школы, после обеда вместе возвращаемся. А по вечерам, захватив мою гитару, вместе заходим в гости к кому-нибудь из друзей или одноклассниц, где «на радость» родителей и соседей устраиваем квартирник с перепевкой  доброй половины репертуара «Битлов», «Машины» и «Воскресенья»... 

Женька – мой друг, и я уже давно вхожу в его дом без стука, а он, точно также, без стука, входит в мой. И, поверьте, в нашем восемьдесят втором – это нормально. 

Очередное: «Женька, ты дома?», – снова остается без ответа. «Дома есть кто-нибудь?», – спрашиваю уже очень громко. В следующий момент между штор, закрывающих вход в гостиную, просовывается улыбающаяся до ушей Женькина физиономия, декорированная по бокам массивными «чашками» стереонаушников ТДК–3.

– Кот, привет! Заходи! – что есть мочи орет Женька, пытаясь перекричать громкую, одному ему слышную музыку.

– Нифигасе?! Тэдэкашки?! Откуда? Ты что, свою моно-радиолу через них слушаешь? – я быстро скидываю свои единственные и, поэтому, всесезонные полуботинки «на скошенном каблуке" и, практически, вбегаю в гостиную. На стуле, стоящем рядом с Женькиным диваном и всегда заменявшем ему прикроватную тумбочку стоит практически, недостижимая мечта: массивный матовый корпус, черные же, в цвет корпуса ручки «бегунков» – регуляторов, красно - зеленые ярко светящиеся индикаторы и медитативно вращающиеся бобины, передающие друг-другу витки темно-коричневой магнитной ленты. Завершающая композицию белая надпись КОМЕТА – 201-1 кажется мне лишней – предмет своих грез я узнал бы и без подсказки.

«Подарок родителей», – проорал довольный Женька, стаскивая с головы наушники и протягивая их мне. Принимаю из его рук подрагивающие низами черные «чашки» и накрываю ими уши:

«…We don't need no thought control

No dark sarcasm in the classroom

Teachers leave them kids alone», – будоражащая, приводящая в восторг звуковая эмоция, кажется, приходит не из наушников, а рождается прямо в моем мозгу, стремительно нарастая до максимума: 

«Hey, teachers, leave them kids alone

All in all it's just another brick in the wall»…

            …Гашу фонарик и осторожно подтягиваю к себе находку, с усилием взваливаю на плечо. Запираю дверь, возвращаюсь к лестнице, поднимаюсь, выхожу на улицу и ловлю на себе крайне удивленный взгляд соседа. Бережно опускаю находку на ковер, разрываю пыльную пленку пакета. Да, сомнений быть не может, это он: массивный матовый корпус, черные же, в цвет корпуса ручки «бегунков» – регуляторов… Бережно стираю пыль, вставляю вилку в розетку, щелкаю переключателем. Стрелки внутри сияющих красно - зеленых индикаторов вздрагивают и замирают на нулевой отметке. Достаю из разорванного мешка бобины, осторожно заправляю темно-коричневую магнитную пленку в лентопротяжный механизм, нажимаю кнопку пуска. Катушки приходят в медитативное движение, передавая друг-другу витки пленки. Осторожно передвигаю ручки бегунков – регуляторов громкости, усиливающих, зарождающуюся в динамиках эмоцию:

«So ya

Thought ya

Might like to go to the show

To feel the warm thrill of confusion…»

Таллинн. Август 2020

Моей дорогой тете

Я начал писать этот текст два года назад, накануне восьмидесятилетнего юбилея моей тети. Хотел сделать ей подарок. Мы с семьей летели в отпуск сложным маршрутом. Был сильный ветер, Мадейра не принимала, сели на соседнем острове и добирались до места паромом. Масса каких-то нервных ситуаций и отвлекающих мелочей. Пытался писать урывками, но, то ли времени не хватило, то ли внутренне не созрел, не знаю. Не смог. И, коль, к юбилею не закончил, отложил в сторону...

Сегодня утром, гуляя с собакой, вдруг вспомнил, и понял, что пора. Что сегодня обязательно закончу.

Вчера перед сном я пытался отыскать в памяти самую раннюю картинку, в которой присутствует моя тетя. К сожалению, с годами, детские воспоминания становятся размытыми. Особенно, самые ранние. Кисть времени смешивает события, как жидкую акварель, размывая и хронологию, и детали. Смутно, словно сквозь толстое неровное стекло, проступают контуры прошлого. Ноябрьская демонстрация начала семидесятых. Осеннее, уже морозное утро. Густой людской поток, украшенный транспарантами и воздушными шариками. Чьи-то заботливые руки, несущие меня, как знамя, в первых рядах колонны Новосибирского завода металлоконструкций. Традиционный, пост демонстрационный заход к кому-то в гости. Стол, уставленный тарелками и бутылками. Дружное шумное веселье. Тетины руки подносят к моему стакану трехлитровую банку, наполненную прозрачной, с самым легким оттенком рубина жидкостью. Банка наклоняется и поток жидкости перетекает в мой стакан, принося с собой десятка полтора плавающих в нем небольших красных ягод. Освежающее, удивительно сбалансированное сочетание горького кислого и сладкого. Моченая брусника — это невероятно вкусно…

Летний день в жарком Джамбуле, в гостях у бабушкиных друзей. Большой фруктовый сад. Беседка, увитая виноградной лозой. Наливающиеся упругой спелостью крупные гроздья. Навес летней кухни. Тетя Эмма готовит обед. Путает абсолютно одинаковые жестяные банки, стоящие на полке рядом друг с другом, и, вместо вермишели, высыпает в кипящий бульон солидную порцию крупно наструганного хозяйственного мыла…

Знойное горячее солнце, ярким дрожащим светом заливающее раскаленную сухую степь где-то в окрестностях того-же Джамбула. Подрагивающая в терпком мареве полоска голубых далеких гор. Сухая колючая трава и утомительная долгая дорога. Я не знаю, куда мы идем и почему-то думаю, что именно к этим горам. Мне жарко, я устал и уже не хочу никуда идти, а горы, как назло, совсем не приближаются. Чьи-то заботливые руки поднимают меня над сухой травой, я поворачиваю голову. Это Тетя Эмма. Она улыбается, целует меня в щеку и садит на круп ишака. Я чувствую под собой живое, двигающееся «сиденье». Мне немного страшно, и я крепко держусь за спину моего старшего брата, сидящего передо мной. Но ехать на ишаке все же лучше, чем идти по раскаленной степи, и я терплю…

Купе поезда Новосибирск — Адлер. Летний солнечный ветер, врывающийся в щель на треть опущенного окна, туго наполняет белые паруса оконных занавесок. Мы с бабушкой, дедом и моим старшим братом едем в гости к тете, которая теперь живет в южном городе Гулькевичи. С группой своих коллег она уехала туда вводить в строй новый завод металлоконструкций. Мы едем к ней на целое длинное детское лето в настоящем купе, с восхитительными верхними полками, горячим чаем, блестящими подстаканниками, рафинадом, упакованным в брикеты по три кусочка, и с вкуснейшим мороженным, приносимым дедом из станционных буфетов...

Приятная тень аллеи, обсаженной вишней и тутовником. Спелые, падающие прямо на асфальт ягоды. Ноги ничего не замечающих местных жителей, равнодушно растаптывающих это сокровище. Продавщица мороженного под большим зонтом. «Ну что ребятня, какое мороженное купить? Какое больше нравится?» — спрашивает Тетя Эмма. Как же не прост этот выбор. Мы с братом удивленно разглядываем никогда не виданное раньше разнообразие. Здесь, в отличие от Новосибирска, продается не один, а целых пять видов мороженного сразу: полупрозрачное фруктовое и льдистое молочное в бумажных стаканчиках; сливочное, с кремовым цветочком сверху — в вафельном; сливочный же брикет, аккуратно уложенный между двумя вафлями и завернутый в блестящую фольгу; и даже настоящее, никогда не виданное в Сибири, эскимо на деревянной палочке. Мне хочется выбрать эскимо, но я уже делал этот выбор и вчера, и позавчера... Думаю еще несколько секунд и указываю пальцем на вафельный стаканчик с желтой кремовой розочкой. А потом, всю дорогу до дома завидую своему брату, не постеснявшемуся выбрать эскимо третий день подряд...

Из Гулькевичей тетя Эмма везет нас в поселок Джубга. К первому в моей жизни неожиданно бирюзовому, несмотря на мрачное название морю. Мы живем в палатках прямо на берегу. Утром, не дожидаясь пробуждения взрослых и начала официального завтрака, тетя собирает нас, детей, у продуктовой палатки и выдает нам по консервной банке с сине – белой этикеткой, предварительно пробивая в каждой из них по два маленьких треугольных отверстия большим консервным ножом с желто-коричневой деревянной ручкой. Мы забираем свою добычу, садимся на прибрежные камни и, глядя на волны, высасываем из банок сладкую тягучую субстанцию. Сгущенка. Раньше я не представлял себе, что ее может быть так много...

Мы уже в Новосибирске. Дед приносит с почты тяжелый, перевязанный шпагатом, фанерный ящик, с похожими на шоколадные медали, круглыми сургучными печатями. Ящик пахнет настоящим, не ячменным кофе, и, в зависимости от сезона, яблоками или айвой. Дед ставит ящик на табурет, берет стамеску и молоток, аккуратно снимает крышку, вынимает несколько, вложенных для уплотнения, южных газет… Фрукты, пастила, конфеты, сгущенка, кофе и какой-нибудь обязательный сюрприз для нас с братом... Следующим утром я захожу в свой класс и гордо достаю из портфеля учебник. На нем аккуратная, невиданная в Сибири, клеенчатая темно коричневая обложка. Обложки приехали в той самой посылке, и за несколько дней пребывания по соседству с кофе, пропитались его запахом. Мне завидуют все одноклассники. И, скорее всего, все учителя…

Тетя возвращается в Новосибирск, на свой родной завод. Двойным обменом выбирает квартиру недалеко от нашего дома, и они с дедом делают там ремонт. Переклеивают обои, линолеум, кафель. Делают встроенные шкафы с раздвижными, самостоятельно сконструированными дверьми, ездящими на роликах от старых списанных кульманов. Два главных конструктора. Один в прошлом, другая в настоящем... 

В Тетиной квартире стоит кульман. Она постоянно приносит домой «халтуру». Чертит по вечерам и по выходным. Иногда, ночи напролет. Когда кульман свободен, я беру альбомный лист, прикалываю его кнопками к мягкой липовой доске и черчу параллельные, перпендикулярные и пересекающиеся под разными углами линии. Мне очень нравится отжимать металлический фиксатор рядом с круглой черной рукояткой и поворачивать деревянный угольник, вычерчивая на листе безупречные прямые, складывающиеся в различные, иногда неожиданно диковинные фигуры…

Я кажусь себе очень взрослым. Заканчиваю десятый. Тетя Эмма, в очередной раз пытается убедить меня в значимости и важности хорошего образования. Пытается преодолеть мое упрямство и донести до меня безосновательность официально декларируемой Союзом почетности любой профессии. У нее не получается. Я ее совсем не слушаю. Большой империи нужны солдаты и рабочие, и пропаганда оказывается сильнее тетиных слов. Высокопарная ложь лозунгов, попавшая на благодатную почву смеси переходного подросткового возраста с острым желанием финансовой независимости, блокирует мой здравый смысл…

После нескольких лет казарменной жизни, кухня родительского дома кажется крохотной, а знакомый с раннего детства гостеприимный круглый стол — игрушечным. Я, мама, тетя Эмма, бабушка, сохраненный для особого случая индийский чай, домашний пирог, малиновое варенье... Я пытаюсь обсуждать какие-то актуальные на тот момент политические вопросы, и даже кажусь себе здравомыслящим и компетентным. На самом же деле, несу полнейшую чушь. Угнетенный регулярными политзанятиями мозг продолжает транслировать абсурдные, далекие от реальности штампы. Мне очень трудно говорить. Приходится искусственно перестраивать и адаптировать каждую произносимую фразу, заменяя ненормативный, на котором я уже привык думать, язык, приличными общепринятыми выражениями. Но в моменты особого эмоционального возбуждения, я, сам того не замечая, теряю контроль и осмысливаю сказанное уже постфактум, благодаря повисшей над столом неловкой паузе и отведенным в стороны и вниз взглядам моих домашних. Им за меня стыдно. Мне, слава богу, тоже. Мне не хватает приличного словарного запаса. Я растерял его на плацах и командно-пропускных пунктах. Боже, тетя, как же ты была права…

Несколько лет зарабатывания на хлеб однообразным физическим трудом окончательно развеивают миф о почетности любой профессии. Я, наконец, начинаю понимать, что ученье — это и правда свет. С трудом возвращается привычка сознательной замены телевизионного экрана регулярным чтением. Окружающий мир стремительно обновляется. Стараюсь наверстать почти совсем упущенное. После нескольких безработных месяцев и упорных поисков и попыток, я, наконец то, получаю предложение от большой международной компании. День выхода на новую работу почти совпадает с днем моей свадьбы. Денег совсем нет. Даже на новые брюки. Тетя Эмма продает свой гараж…

Начало двухтысячных. Я получил свое первое повышение. Теперь я менеджер, и мы с женой и дочкой временно живем в большом уральском городе, где когда-то родилась моя тетя. По выходным мы созваниваемся и подолгу и с удовольствием разговариваем...

Больше пятнадцати лет назад мы с семьей покинули большой уральский город. Моя дочь уже закончила школу. Я разменял шестой десяток и теперь уже вполне обоснованно кажусь себе взрослым. И, время от времени, даже пытаюсь чему-то учить других. Моя тетя до сих пор остается для меня недостижимым примером несокрушимой внутренней силы. Уверен, мало кому известно, сколько всего далеко не всегда позитивного выпало на ее, казалось бы, совсем хрупкие плечи. Тетя не любит говорить о своих проблемах. Она их решает. Без остановки, шаг за шагом. Либо с улыбкой, либо молча. Без капитуляций, без жалоб и без отчаяния. Вне зависимости от возраста и состояния здоровья. А если и просит у кого-то помощи, то только у Всевышнего...

В последнее время мы почти не созваниваемся. А когда созваниваемся, разговариваем совсем не долго. Взаимное: «Привет, как дела?» — и взаимное: «Не болей!». Не потому, что мы стали хуже понимать друг друга, и уж точно не потому, что стали хуже друг к другу относиться. Просто в какой-то момент пришло понимание, что на расстоянии в три с половиной тысячи километров слова становятся мелкими и невыразительными, а молчание, наоборот, наполняется смыслом...

Завтра у тети Эммы день рождения. Завтра я ей обязательно позвоню. Позвоню, чтобы поздравить, чтобы услышать ее голос. Позвоню, чтобы услышать ее короткий ответ на мое традиционное: «Привет! Как дела?». Позвоню, чтобы сказать чистосердечное: «Не болей!». Чтобы после короткого разговора нажать на кнопку, разъединить звонок и помолчать о том, что я чувствую. 

С днем рождения, тетя Эмма!

 Автор дизайна фото Дарья Литвиченко

Лиссабон — Мадейра — Долгопрудный, июль 2017 — июль 2019

Моя трудовая книжка. Предисловие.

Думаю, все, кто учил английский язык, понимают, как не просто переводить с русского на английский, сохраняя все смысловые акценты. Например, как можно перевести слово писатель. Любой словарь выдаст вам несколько значений. Самыми распространенными вариантами наверняка будут два английских слова: writer и author. Трудность же заключается в том, что эти слова не полностью синонимичны, разная широта понятия дает разные акценты.

            Author – автор, создатель, творец. В моем восприятии это  Майкл Бонд, Федор Достоевский, Джордж Оруэлл, Михаил  Булгаков, Рэй Брэдбэри, Людмила Улицкая и многие-многие другие, создавшие глубокие и многослойные произведения.

Writer – более широкий термин - писатель, клерк, писарь, машинист(ка). В литературе, и не только в русской, таких типажей, я уверен, не меньше. Некоторые из них, как это не парадоксально, очень плодовиты и, даже, весьма популярны. Не хочу приводить примеров, не мне судить.

Смею предположить, что большинство вторых тоже пытаются называть себя авторами. Но, слава богу,  мнение читателя от этого вряд ли меняется.

Я, конечно же, пока отношу себя ко второй категории. Да и термин «пока» здесь, скорее, лесть самому себе. Потуги писательства, к сожалению, лишь мое хобби. Поэтому, коль уж эта книга оказалась у вас в руках, прежде всего, посмотрите иллюстрации. Они действительно великолепны. Их сделала Светлана Лехт, замечательный художник, и, по совместительству, моя жена, за что я ей очень благодарен. После просмотра, может быть, лучше поставить книгу обратно на полку, дабы не жалеть потом о потраченном напрасно времени. Эта книга – дебют. И я не знаю, будет ли вторая. Очень хочется, и есть задумки, но время покажет.

Для тех же, кто все еще читает, очень краткая предыстория.

Пройденный путь принято измерять годами, достижениями, победами, наградами, бывшими супругами… Вариантов, думаю, масса. Я решил попробовать измерить пройденное местами своей работы. Когда я пришел устраиваться в компанию, в которой до сих пор работаю, вдруг выяснилось, что вписывать трудоустройство уже некуда, так как в трудовой книжке больше нет свободного места. И в моей трудовой появился специальный вкладыш.

Чуть позже, собирая документы для ипотеки, я запросил в отделе по работе с персоналом копию. Я возвращался домой. Книга, которую я взял с собой дочитывать, закончилась еще в метро. Поэтому, уже в электричке, мне ничего не оставалось, как начать читать записи из собственной трудовой. Чтиво оказалось, на удивление, увлекательным, и, неожиданно, в памяти начали всплывать истории, прямо или косвенно связанные с тем или иным местом работы.

Некоторые из этих историй показались мне поучительными, некоторые, просто забавными. Именно ими я и решил с вами поделиться. И именно об этом первая и большая, с ударением на первый слог, часть этой совсем небольшой книги.

            Вторая часть – скорее анонс. Хотелось бы верить, что это несколько глав из книги, которой пока нет. История одной собаки. История пса, прожившего с нами чуть больше десяти лет. История пса, пережившего вместе с нами три переезда, две смены президента, рождение и взросление дочери и еще множество всяческих больших и маленьких, позитивных и негативных событий. Для нас, конечно же, он был не собакой, он был полноценным и уважаемым членом нашей семьи. Возможно, нам не всегда удавалось сохранять спокойствие и с должной терпимостью относиться ко всем его проделкам, но мы искренне старались.

Эти главы я написал очень давно, когда Гриша был еще жив. Потом его не стало, и я вынужден был закрыть эту тему, так как просто не мог писать об этом. Было очень больно. Сейчас, похоже, снова могу, и мне очень хочется сделать из этого отдельную повесть. И если хватит на то сил и времени, я, конечно же, постараюсь этот план осуществить. Но это уж, как говорится, как бог даст. Время покажет.

В завершение предисловия хотелось бы сказать, что, несмотря на некоторую временную, с ударением на у, автобиографичность этих историй, в них слишком много вымысла, чтобы считать их документальными. В конечном итоге, все персонажи этих рассказов – плод моей фантазии. Поэтому, если Вам вдруг, показалось, что Вы узнаете себя или знакомого Вам человека, Вы, конечно же, ошибаетесь. Вы также ошибаетесь, если Вам показалось, что Вы узнаете те или иные организации, объекты или события.  Этого просто не может быть, ибо все описанное в этой книге – вымысел.

Приятного Вам чтения!

Из этого блога в книгу вошли рассказы "Обратная сторона мечты", "Речной рабочий", "Перст Судьбы", "Незнакомец в шерстяных носках", "О пользе канцелярских товаров", "Коралловый Самсонайт", "Китаец в метро"

О пользе канцелярских товаров

Летом мне всегда легче просыпаться. Особенно, в начале лета, когда день еще не идет на убыль. Когда, просыпаясь в начале шестого утра, я вижу за окном  голубое небо, наполняющееся теплым, ярким светом восходящего солнца. Когда не нужно тратить время на долгое одевание. Когда, по дороге на работу, хочется выключить климат-контроль и открыть форточку. Когда свежий и еще чуть прохладный утренний ветерок кажется чистым даже в области непрекращающейся стройки вокруг Москва-сити…

В один из таких дней я и поднимаюсь на свой двадцать какой-то там этаж, в одном из лифтов одной из башен офисного центра «Москва-сити».  На мне светло зеленая сорочка с коротким рукавом и бежевые летние брюки, которые я купил как то случайно на распродаже за три копейки,  и нещадно их эксплуатирую уже, наверное, четвертое лето подряд, а им, на удивление, все никак и ничего не делается.

У меня замечательное летнее многообещающее настроение. На часах без двадцати семь, до ближайшей встречи еще больше двух часов,  и за это время можно еще очень многое успеть сделать.

Наконец, лифт замирает на нужном этаже, и я уже подхожу к знакомой двери, на ходу пытаясь вытащить магнитный пропуск из кармана брюк. Пропуск цепляется за подкладку кармана, я дергаю сильнее, он падает на пол перед дверью. Я резко наклоняюсь, чтобы поднять карточку и слышу в утренней тишине пустого офиса резкий характерный треск рвущихся ниток.

По инерции выпрямляюсь. Боюсь поверить догадке, ощупываю предполагаемое место повреждения. Так и есть! Практически от шва до шва… Мои супер прочные брюки не выдержали резкого движения после столь долгой эксплуатации, и почти распались на две половины, левую и правую.

- Так, спокойно, - говорю я себе. И что же теперь делать?

Сам не знаю, зачем, вызываю лифт и спускаюсь вниз, как бы между прочим придерживая свой портфель сзади чуть ниже спины. Останавливаюсь внизу в нерешительности. Уже без четверти семь. Встреча в девять.  Отменить ее я уже не успеваю. Съездить переодеться в свой родной Долгопрудный тоже не успеваю. В каких то ста метрах торговый центр Афимолл с кучей магазинов, но все они откроются только в десять. Что делать?

В тягостных раздумьях опять поднимаюсь на свой этаж, захожу в офис, не забывая придерживать портфельчик позади себя. В офисе, слава богу, еще никого. Дохожу до своего стола. И тут ко мне приходит спасительная идея!

Хватаю степплер и бегу с ним в туалет. Снимаю брюки, выворачиваю, и быстро вгоняю в них почти все скрепки. Четко по шву, скрепка к скрепке…

Одеваю и возвращаюсь на рабочее место готовиться к встрече.

Металлический шов не обманул ожиданий. Выдержал все дообеденные встречи.

По пути на обед я зашел в «Marks and Spencer” и купил себе новые штаны, пообещав себе завести в машине нитку с иголкой. Честно говоря, обещание это я до сих пор так и не выполнил. Да и зачем, если в офисе есть степплер.

Долгопрудный. Март 2014.

Речной рабочий.

Была в советском «кодексе о рангах» такая профессия, «Речной рабочий». Уж не знаю, дожила ли она до наших дней, но, уверен, что не очень много жителей нашей необъятной  могут похвастать подобной записью в своей трудовой книжке. Более того, наверняка, очень немного людей в принципе слышали о такой специальности.

Так вот, речными рабочими назывались или называются люди, обеспечивающие проведение водных и подводно-технических работ с берега, в том числе, конечно, и работу водолазов. Именно таким водолазным жизнеобеспеченцем мне и посчастливилось поработать в течение, наверное, двух или трех лет. За это время мне пришлось научиться многим смежным функциям. Я контролировал работу воздушной помпы, следил, чтобы воздушный шланг и кабель-сигнал, не перепутались и не зацепились за что-нибудь, поддерживал связь с водолазом по специальному переговорному устройству, продалбливал пешней огромные проруби в метровом сибирском льду. Я помогал водолазам одеть и снять их не очень легкое в обращении «платье», и выполнял еще очень много надводных и, как правило, довольно тяжелых физических активностей, без исполнения которых, эта самая «подводно-техническая деятельность» так и осталась бы неосуществленной. 

Согласитесь, водолаз – специальность довольно экзотическая. Допускаю, что в приморских городах это не совсем так. Там, возможно, никто не удивляется, встречая копошащихся на берегу странных зеленых существ, похожих на гигантских жаб с медной головой. В Сибири же, где я тогда жил, каждый спуск, проходивший в каком-нибудь открытом для посторонних глаз месте, всегда собирал вокруг толпу зевак. В такие моменты я, конечно же, гордился своей сопричастностью к этой самой экзотике. Мне тогда было лет двадцать пять, не больше, и я, время от времени, вполне серьезно задумывался о поступлении в Воронежское водолазное училище.  Задумывался, пока не произошел этот довольно забавный эпизод, вследствие которого, я стал искать более достойный способ реализации себя в будущем.

Тогда же мне очень хотелось самому испытать, каково оно там под водой? Нет, конечно, по рассказам своих коллег я знал, каково, но знал чисто теоретически. Я знал, что «рубаха» довольно тяжелая и сильно сковывает движения. Что «калоши» и «груза» весят суммарно порядка сорока килограммов. Знал, что под водой довольно холодно, неуютно и чаще всего темно, особенно, если работаешь под толстым сибирским льдом в мутной речной воде. Знал, что «костюмчик» не всегда герметичен и иногда подтекает. Что иногда, после долгой работы, у водолазов, не надевших под шлем шапочку, бывает мозоль на голове, так как именно головой им приходится постоянно давить на клапан для стравливания лишнего воздуха.

Тем не менее, романтика экзотической мужской профессии влекла. Плюс, я знал, что желание побыть в «шкуре водолаза» вполне осуществимо. Что в любом водолазном отряде можно договориться с коллегами, и они с удовольствием устроят тебе экскурсионное погружение за умеренную плату. Причем, насколько я знаю, стоимость аттракциона во всех водолазных отрядах бывшего СССР была универсальной – литр водки.

С середины мая наша бригада работала на очередном объекте - городском водозаборе. То есть, в том месте, где город берет из реки воду для своих водопроводных нужд. Понятно, любой водозабор начинается с очень мощных насосов, перед которыми стоят прочные металлические решетки, защищающие насосы от всякого мусора. Эту решетку время от времени приходится чистить, так как мощное течение притягивает к ней разный плавучий или уже затонувший мусор: бревна, коряги, обломки каких-то деревянных конструкций, и другой иногда совсем не предсказуемый хлам. Наша задача как раз и заключалась в чистке этих решеток.

Было уже по-летнему тепло, хотя вода в Оби была еще холодной. Стояли длинные, яркие солнечные дни. Работать у воды на свежем воздухе было очень приятно. Площадка, где мы базировались со всем своим оборудованием, находилась как раз над каналом водозабора, метрах в десяти над кромкой высокой весенней воды. Технологически, наша работа была предельно проста. Прежде всего, конечно, отключался один из насосов. Мы одевали водолаза, усаживали его в специальную «беседку» -  специально для этого сваренную стальную клетку приблизительно, два на полтора метра в периметре и метра два в высоту. После этого мы подвешивали беседку на крюк кран-балки и опускали беседку на дно. Там водолаз выходил, с трудом отковыривал уже крепко вросшийся в решетку хлам, и складывал его в беседку. Часа через полтора – два мы поднимали беседку вместе с мусором и водолазом, разгружали ее наверху, и запускали следующего водолаза…

Спускать водолаза в воду нужно было поэтапно, чтобы он успел «стравить» лишний воздух из под своего обмундирования. То есть, нужно было жать кнопку «майна» на пульте управления кран-балки до тех пор, пока водолаз не окажется в воде приблизительно по пояс. Нижняя часть «рубахи» обжималась водой, воздух уходил в верхнюю часть и немного приподнимал шлем.  Водолаз нажимал головой на клапан в шлеме, лишний воздух выходил в атмосферу, шлем опять опускался на место, после чего, водолаз говорил через специальное переговорное устройство, именуемое в быту просто «телефон», короткое слово «обжался». «Майна» снова нажималась, опуская его еще сантиметров на тридцать. После очередного «обжатия» ритуал повторялся вновь. Быстрее опускать было нельзя, так как при слишком быстром погружении в воду, воздух резко перемещается в верхнюю часть снаряжения и чрезмерно поднимает шлем, делая недосягаемым воздушный клапан. Дальше все может произойти быстро и довольно трагично. Помпа продолжает гнать воздух внутрь снаряжения, «рубаху» раздувает, потом она рвется. И. если, к тому моменту водолаз еще находится в воде, не факт, что вы успеваете его спасти.

Работа на водозаборе подходила к концу. Нам оставалось очистить решетку последнего насоса. Настали первые июньские дни, нам выплатили зарплату за май. Естественно, следующим утром я появился на «объекте» с сумкой, вмещающей в себе плату, как минимум, за полтора спуска.

- Ну что, Костик, привез? – спросил меня водолаз по прозвищу «Бабка». Его звали Семен, но абсолютно все вокруг, включая руководство нашего кооператива, называли его не иначе как «Бабка». Я сначала даже думал, что это его фамилия. Позже узнал, что свою кличку он получил из-за своей интенсивной и очень ранней седины. Семен был громким, непоседливым и крайне циничным балагуром лет тридцати – тридцати пяти, чуть выше среднего роста, худощавого, но очень жилистого телосложения. Его голова, действительно, была почти белой. Кроме того, давным-давно, в какой-то драке, он потерял пять или шесть передних зубов, на месте которых золотом  сияли вставные.

Я не успел ничего ответить на его вопрос, так как случайно зацепился своей сумкой за маховик помпы. Бутылки в сумке слегка звякнули.

- Две так не звенят, а одна звенеть вообще не может, - радостно осклабился Бабка золотым ртом - Тогда наливай!

- Я тебе покажу «наливай»! - ругнулся Витя, наш бригадир, - Сначала работа, потом гуляем, забыли что ли?»

Мы начали готовить снаряжение. Дообеденный спуск был Бабкин. Мы быстро помогли ему одеться, усадили в беседку и отправили вниз. Сеня исправно пускал пузыри больше двух часов. Из переговорного устройства отчетливо доносилось его ровное сопение, обрывки каких-то смешных, но очень неприличных частушек и просьбы не начинать пить, пока он под водой.

Пока Бабка мутил воду, Виктор с нашим водителем и еще одним водолазом собрали часть уже не нужного на этом объекте снаряжения, и начали грузить его в ЗИЛ, чтобы увезти на следующий объект. Я остался дежурить у помпы и «телефона». Еще один речной рабочий – рыжий как огонь Валерка, взялся скручивать запасные шланги и кабели.

- Мы быстро, - сказал Витя, усаживаясь в кабину ЗИЛа, - Съездим,  разгрузим, заберем оттуда Геннадия с дядей Колей, часа через два вернемся, тогда все вместе и пообедаем. Костя, ты только Бабке с Валеркой не наливай, пока они твой спуск не отработают. Да и вообще, лучше нас дождись со спуском.

Минут через двадцать Бабка доложил, что решетка последнего насоса девственно чиста. Мы с Валерой подняли его, помогли скинуть снаряжение и повыкидывали из беседки мусор, который Семен снял с решетки.

- Давай, Костик, по махонькой, а то я там замерз внизу, - сказал Бабка, выпуская струю дыма из под своих золотых зубов.

- Сеня, давай я сначала схожу, а потом уже и выпьем.

- Так ты сейчас и не пей. Мы с Валеркой примем по пятьдесят и больше не будем. А ты пойдешь нырять, как и полагается, абсолютно трезвый. Да и время уже почти обеденное, жрать охота. Давай, давай, а то я уработался, до обеда не доживу.

И тут я допустил ошибку. Я наивно решил, что «один раз по пятьдесят» действительно не навредит, достал одну бутылку, а сам увлекся подготовкой снаряжения для своего же спуска.

Опомнился я, когда осознал, что Бабка с Валерой заговорили, как то, непривычно громко. Я подошел к рундуку, который мы обычно использовали в качестве обеденного стола, и с удивлением обнаружил, что одна бутылка уже пуста.

- Ну что, Костик, пора, - весело сказал Бабка.

- Блин, Семен, ты же обещал по пятьдесят и все…

- Да ладно, не боись, что нам с Валеркой, здоровым мужикам, зипурек на двоих… Смехота! Пошли одеваться.

Я остановился в нерешительности. Мой разум говорил мне, что лучше дождаться Виктора с Генкой и дядей Колей. Но я был слишком молод, и мне очень не хотелось показывать, что я боюсь. А я и правда, боялся.

автор иллюстраций Светлана Лехт

И вот я уже сижу в беседке, облаченный в «рубаху», «груза» и «калоши». Бабка с Валерой затягивают последние «барашки» на блестящей латунью двенадцати болтовой манишке. Рядом лежит такой же блестящий шлем, издающий легкое шипение поступающего в него воздуха.

- Ну все, порядок! - хлопнул меня по плечу Бабка

- Семен, ты хоть не дыши на меня! Я же сейчас опьянею! – сказал я в надежде спрятать за шуткой свой внутренний мандраж.

- Валерка, подай котелок, будем закупоривать!

- Сеня, только опускай потихоньку, чтобы я успел обжаться…

- Не боись, не в первый раз замужем! – сказал Бабка, надевая шлем на мою голову.

В следующий момент шлем плотно навинтился на горловину манишки. В то же мгновение исчезли все внешние звуки. Больше не пели птицы и не гудели насосы водозабора. Я слышал только шипение воздуха, поступающего в шлем, стук собственного сердца и фоновое жужжание динамика «телефона». Было страшно. Я пытался себя успокоить. До этого момента я много раз прокручивал в своем воображении будущий спуск. Я не должен бояться! Ерунда какая! Я должен был смело улыбнуться через иллюминатор, показать коллегам сжатый кулак с вытянутым вверх большим пальцем и браво сказать им что-то вроде гагаринского «поехали». Но я не мог предусмотреть такой моментальной звукоизоляции. Я не думал заранее об этом монотонном шипении, биении сердца и чуть потрескивающем жужжании…

автор иллюстраций Светлана Лехт

-Как дела, Костик? Воздух трави! – услышал я в динамике Бабкин голос, сильно искаженный довоенными технологиями.

Я надавил головой на кнопку воздушного клапана, убедился в его исправной работе. Затем заставил себя улыбнуться в иллюминатор и показать коллегам кулак с вытянутым вверх большим пальцем.

- Майна помалу! – выдавил я из себя как можно бодрее.

В следующий момент беседка вздрогнула и чуть приподнялась. Затем она медленно поползла в сторону открытого над насосным каналом люка. Я вцепился негнущимися в толстой резине руками за прутья решетки и на миг снова почувствовал себя десятилетним пацаном, впервые усевшимся в вагонетку «Американских горок» в чешском «Лунапарке».

Потом, на какую-то долю секунды беседка остановилась, вздрогнула, и пошла вниз. Я повернул голову и через боковой маленький иллюминатор увидел отражение полуденного солнца в золотых зубах Семена. Он отчаянно давил на кнопку пульта управления кран-балки, улыбаясь во весь рот.

Беседка опускалась с максимальной скоростью, на которую была способна. Вода приближалась достаточно быстро. Прошло еще несколько секунд, и я почувствовал, что резина «рубахи» плотно обжимает мои ноги.

- Сеня, дай обжаться!

автор иллюстраций Светлана Лехт

Ответа не последовало. Скорость движения не изменилась. В следующий момент я осознал, что «рубаха» обжимает меня уже в районе еще существовавшей тогда у меня талии.

- Семен, уже по пояс! Дай обжаться! Ты уснул что ли?! – крикнул я, пытаясь удержать головой уже убегающую вверх кнопку воздушного клапана.

Прошло еще две – три секунды, и я увидел перед иллюминатором зеленую обскую воду. Клапан был уже слишком высоко. В тот момент мне казалось, что моя шея по длине уже не уступает стандартам, переданным нам через профиль знаменитой Нефертити. Тем не менее, я не мог дотянуться до спасительного клапана. Шипение и фоновый звон динамика не прекращались. Сердце колотилось с какой-то совсем невероятной частотой. Перед иллюминатором пузырилась полупрозрачная мутно-зеленая пелена.

И тут я заорал: «Бабка, …… ………. ……!!! Ты ……… …..….!!!!!!! Вира …….!»

Я тут же вспомнил и блистательно воспроизвел все многоэтажные словесные конструкции, которые встречались мне в течение четырех лет проживания в казарме и трех лет ежедневного пребывания в рабочей среде. Более того, я сам того не замечая, начал импровизировать. Причем, довольно складно и уверенно. Усиливая получившиеся выражения максимально громким фальцетом.

Видимо, услышав, наконец, родной язык, Бабка нажал другую кнопку. Беседка опять дрогнула и пошла вверх. Затем выползла из воды, шлем немного опустился, и я наконец то дотянулся головой до спасительного клапана. Ситуация вернулась в русло контроля, но мне больше не хотелось под воду. Более того, мне вдруг стало абсолютно безразлично осознавать, что кто-то вдруг может понять, что я чего-то боюсь.

Еще через несколько минут Валера свернул котелок с манишки, и ко мне вернулось пение птиц и гудение насосов.

- Что, Костик, собздел? – изрек улыбающийся золотым ртом седой раздолбай.

- Да не то слово! Бабка, тебе лечиться надо! Ты же меня чуть не утопил!

- Да ладно, не боись, Костик, все было под контролем! Так, заболтались немного с Валеркой. Хочешь, сейчас обратно котелок навинтим, и уже по всем правилам твой спуск отработаем, с обжимом, как полагается. По дну походишь…

- Нет уж, с меня хватит! Сами по дну ползайте, водомуты жабоподобные!

На этом, к счастью, и закончилась моя водолазная карьера, так, по сути, и не начавшись.

Нет, конечно, через какое то время в моей жизни, слава Богу, случилось несколько эпизодов дайвинга, принесших совершенно другие впечатления. Но это уже совсем другая история, не имеющая ничего общего с выбором жизненного ремесла.

Долгопрудный. Октябрь 2013.