Моей маме

            

Привет, мам! Как ты там?

Понимаю, что с точки зрения атеистического материализма, я несу сейчас полную чушь… Только вот, шел бы он лесом, этот атеистический материализм. Никогда ему не доверял.

Очень надеюсь, что у тебя там все хорошо. Что для тебя, наконец, наступил покой. Что тебя перестала мучать эта изматывающая пневмония, так некстати принесенная этим подлым, вероломным вирусом. Что тебя покинули все боли и неудобства, вызванные многими не смертельными, но продолжительными недугами, сопровождающими в этой жизни большинство немолодых организмов. И что твое большое и доброе сердце перестало, наконец, разрываться от нескончаемого беспокойства за всех нас: твоих неразумных детей, внуков, друзей, родственников, знакомых, соседей, случайно встреченных людей…

Хотя, не удивлюсь, если ты уже и там о ком-нибудь заботишься. Или снова кого-нибудь спасаешь. Ты ведь вряд ли умеешь по-другому? Сколько я себя помню, ты делала это всегда. Растила сыновей, ухаживала за родителями, помогала родственникам. Заботилась о пациентах, возвращала им способность к движению. Тянула связки, массировала мышцы, разрабатывала суставы. А по вечерам, после работы и надомных халтур, шла по срочному вызову к кому-нибудь из соседей. Измеряла давление, делала инъекции, ставила банки и горчичники, лечила добрым словом. Когда же сила и чувствительность в твоих лечащих руках сменилась суставной болью, ты начала за всех молиться. За своих, за чужих, за живых, за ушедших, за добрых… Других ты не знала. Добрыми были все.

Как же давно мы с тобой не разговаривали, мам. Чтобы не коротко, по телефону, чтобы узнать, все ли в порядке. И не наспех, неожиданно нагрянув в родной город всего на три – четыре дня. А как раньше, вдвоем, не торопясь. Чтобы никто не мешал своим присутствием. Чтобы поделиться и понять. Чтобы рассказать или вспомнить. 

Помнишь, давным-давно, ты купила мне шапку? Черный кож-зам с меховой оторочкой, собранный в форму зимнего шлема летчика? Мне, наверное, было лет четырнадцать – пятнадцать. Мне тогда уже очень хотелось нравиться девчонкам. Шапка, насколько я ее сейчас помню, была стильная. Но тогда таких никто не носил. По крайней мере, в нашей сибирской провинции. Я же, со всеми своими подростковыми комплексами, был слишком зависим от постороннего мнения. Помнишь, как я расплакался? Мне было стыдно. Я же взрослый, я не должен плакать… Кроме того, я понимал, что деньги на покупку шапки ты, скорее всего, заняла. И какой-то другой вариант мы купить уже точно не сможем. Но вот выйти в ней из дома… Понимая, что слишком слаб, я заплакал. Как пятилетний пацан. Понимал, что своей реакцией обижаю тебя, но не знаю, что мне делать, не знаю, как найти выход из этой абсолютно дурацкой ситуации. Ты тогда просто подошла и прижала к себе мою глупую голову. Нашла какие-то простые и очень понятные слова. Успокоила, убедила, что не обижаешься. Что мой отказ не несет никакого урона нашему семейному бюджету. А потом, в течение нескольких последующих вечеров, по возвращении с работы, вязала мне полосатого «петуха» – шапку, похожую на те, что носили все мои сверстники...

А еще раньше, помнишь? Мне было лет десять, и я был очень толст. Ты вставала ни свет ни заря и, каждое утро, выходила вместе со мной на пробежку. Потому что бегать позже, когда на улице появлялись первые проснувшиеся прохожие, я стеснялся….

А потом, когда я уже учился в десятом, помнишь? Тебя вызвала в школу наша литераторша. Она тогда, прямо в моем присутствии, пробовала доказать тебе, что я – бездарь и неуч. Не читаю книг, не способен писать сочинения. И, если на что и сгожусь в своем сознательном будущем, так только на то, чтобы стать сантехником и чистить чужие туалеты… Я до сих пор благодарен тебе за тот ответ. За возвращение моей самооценки, за подтверждение веры в себя. За ту, безукоризненно вежливую, но безоговорочно жесткую речь в мою защиту. Короткую, но очень емкую. Содержащую все составляющие полнейшей победы и точнейшим образом расставляющую абсолютно все точки над всеми возможными «i». За признание того, что кто-то должен чистить туалеты, и того, что труд этих людей достоин всяческого уважения. За список авторов уже прочитанных мной к тому самому моменту книг. За рассказ о твердых «на пятерку» написанных мной в предыдущей школе сочинениях, время от времени зачитываемых перед классом. За рассуждение о том, что только талантливые педагоги способны развивать талантливых детей. За гордо произнесенное признание того, что ты никогда не сомневалась ни в моих талантах, ни в моих способностях. И даже того, что, если я приму решение посвятить свою жизнь чистке чужих туалетов, ты отнесешься к этому решению с уважением и гордостью...

А еще помнишь? Совсем давно? Я даже не в состоянии понять, сколько же мне тогда было? Три? Или, может, пять? Когда мы на целый летний месяц умудрились снять какой-то крохотный домик на берегу Бердского залива, по-моему, в Речкуновке… Загорали, купались, ели землянику… А еще ловили пескарей, которых ты по вечерам зажаривала на черной чугунной сковородке до хрусткой золотистой корочки. И вряд ли я ел в своей жизни что-нибудь более вкусное…

Сколько разных сюжетов пронеслось в моей памяти за эти несколько страшных дней. Сюжетов, по поводу которых так хочется спросить тебя: «Помнишь?» И сюжетов, по поводу которых так хочется сказать тебе: «Прости!» Конечно, ты все помнишь. Хорошие родители отягощены этой способностью – помнить. Помнить хорошее. И даже плохое помнить так, как будто, это плохое – тоже хорошее. Вычеркивая из своей памяти абсолютно естественную для каких-то моментов обиду как уже ненужный, до бессмысленности устаревший атрибут…

Прости меня, мам. Сколько же, оказывается, осталось между нами недосказанного. И как же мне, оказывается, хочется попросить у тебя прощения. За слепоту, за черствость, за невнимание, за многое. Не понимаю, почему я не сделал этого раньше. Почему не сказал, почему не написал. Знаешь, мне, наверное, просто никогда не верилось в то, что этот мир способен существовать без тебя.

Таллинн. 9 ноября 2020

 

Китаец в метро.

     Это было в середине февраля, во второй половине моей первой пост отпускной недели. Я ехал на работу. Мне было достаточно неуютно, так как и мозг и тело еще отчетливо помнили отпускное состояние, и, от этого, категорически не хотели мириться с окружающей действительностью утреннего московского метрополитена.

     Представьте, где то восемь сорок утра, вагон московского метро, курсирующий по внешней стороне кольцевой линии. Хмурые люди – зомби, с торчащими из ушей проводами наушников, впившиеся глазами в экраны гаджетов, не замечающие вокруг себя абсолютно ничего. Никакого осмысленного контакта друг с другом, ни словом, ни взглядом, ни жестом, только вынужденный тактильный, различными частями тела. Время от времени открывается двустворчатый шлюз -  соединение с внешним миром, тактильная активность возрастает,  происходит ротация заранее определенной доли субстанций с проводами в ушах, потом шлюз закрывается и тактильная активность падает до следующей ротации.

     Так и едем. Причем, на некоторых станциях, с наиболее мощной ротацией, активными членами выходящих и входящих общин являются те, кто находится по краям группы. Те же, кому "посчастливилось" попасть в середину потока могут  экономить силы и поджимать ноги, их все равно занесут и вынесут, плотно сжав плечами, спинами и животами.

     И вот двери открываются на станции Краснопресненская. Активная часть уже приехавших выносит пассивную, в вагоне на миг становится просторнее, и мне удается пробраться в середину прохода между дверями. После чего внешний мир, соблюдая закон сохранения энергии, дарит нашему вагону приблизительно такую же часть пассажиров, практически не отличающуюся от предшественников ничем, кроме одного элемента. Элемент этот  явно азиатского, а именно, наверняка китайского происхождения, мужского пола, приблизительно сорока лет, весьма приличной внешности, чуть ниже среднего европейского роста, довольно крепкого, но не грузного телосложения. Одет он в черную кожаную куртку поверх, вполне опрятного пуловера, надетого, в свою очередь, на рубашку с достаточно свежим воротничком. Короче говоря, активная часть вошедших, занесла в вагон, в том числе, и китайца, телосложением и мимикой явно напоминающего всем известного Джеки Чана.

     Но главное отличие его от окружающих заключалось даже не в явной принадлежности героя сего повествования к уважаемому народу «Поднебесной». Согласитесь, китаец в московском метро – не такая уж большая редкость. Отличался он, прежде всего, живыми и подвижными, очень редкими для утренней публики московского метро, глазами. Несмотря на торчащие, как у всех, проводки из ушей, китаец не был похож на зомби. Он слегка кивал головой, видимо в такт мелодии,  доставляемой в его мозг проводами наушников, что-то бормотал себе под нос, а может просто подпевал. В общем, был непривычно эмоционален, и, кроме всего прочего, как мне показалось позже, либо пьян, либо просто, сам того не ведая, был телепортирован сюда из другого метро, например, пекинского.

     Заметно это стало, когда китайский гражданин решил что-то спросить у высокого худощавого молодого человека, стоявшего рядом, и предплечье которого было как раз перед глазами спрашивающего. Китаец с усилием вытянул руку из единого плотного комка различных частей тел, выдернул динамик наушника из своего правого уха и довольно громко о чем-то спросил высокого, причем, как мне показалось, на чистом китайском языке. Я, конечно, не мог, не зная языка запомнить фразы, но прозвучало что то вроде:

     - Ни хао! Ли жю хо?

Ответом было полное отсутствие какой-либо реакции. Абсолютно потусторонний взгляд из-под края черной вязаной шапочки, безразличное лицо, челюсти, размеренно сжимающие и отпускающие жевательную резинку, неподвижные проводки наушников из ушей...

     Гость столицы подождал ответа еще минуту, слегка пожал плечами, потом повернул голову вправо, и обратился с вопросом к барышне, лет двадцати пяти, неподвижно глядящей куда-то вдаль, сквозь стены вагона.

     - Ни хао! Чинг ран! Ли жю хо?

Барышня не соизволила вернуться в вагон. Ее взгляд продолжал фокусироваться где-то далеко за пределами тоннеля метро. Ни один мускул ее лица не реагировал на соседа, задающего столь странный вопрос.

     Но китаец не собирался быстро сдаваться. Выждал на всякий случай еще минуту, видимо, делая поправку на возможно низкую скорость звука в этой части московской подземки, он, сделав усилие, повернулся еще на четверть оборота по часовой стрелке, благодаря чему оказался лицом к лицу с невысоким пожилым человеком, стоявшим чуть позади отсутствующей барышни.

     - Чинг ран! Жень ши ни хань гао син. Цзи дьень джун?

     Седой господин не отреагировал никак. Он продолжал смотреть куда то сквозь китайца ничего не видящим взором.

     В лице сына «Поднебесной» появилась тень беспокойства. Он выдернул динамик из второго уха, огляделся вокруг себя настолько, насколько мог, и начал о чем-то громко спрашивать сразу всех, кто находился вокруг. Он сыпал свои никому непонятные слова направо и налево, удивленно и пристально вглядываясь в абсолютно глухие лица людей, стоявших рядом. Люди не отвечали. Глаза и мысли каждого пребывали в своей индивидуальной нирване.  Проводки в ушах, экраны гаджетов с текстом перед лицом, полное отсутствие мимики и жестов.

     По-моему, после своих нескольких непонятных вопросов, так и оставшихся риторическими, китаец начал сомневаться в своем существовании. И было от чего! Со стороны, действительно, казалось, что и сам гость столицы, и люди, его не слышащие, находились в параллельных реальностях. Честно признаюсь, в тот момент я тоже начал сомневаться, что кому то кроме меня дано одновременно видеть и китайца, и окружающих его людей.

     Успокаивало лишь то, что тактильный контакт между ними явно присутствовал, потому что, на станции Киевская, группа активных, вынесла продолжающего задавать вопросы иностранца во внешний мир. Я вышел вслед за ними, и каждый из нас отправился своей дорогой, теряясь в толпе одной из самых высоко ротационных станций московского метро. 

     Людской поток нес меня в сторону Международной. Я плыл, пытаясь осмыслить увиденное. Я был благодарен этому китайцу за яркую иллюстрацию глубочайшего равнодушия всех нас - утренних жителей московского метрополитена, слепых, глухих, безучастных и давно привыкших к своему одиночеству. Одиночеству в тесной толпе себе подобных.

г. Долгопрудный. 26.02.12