Мечты сбываются

 Когда мы смотрели квартиру, в которой сейчас живем, наш маклер Айвар – высокий харизматичный дядька, отлично говорящий на обаятельнейшем «Таллиннском русском», как бы между прочим сообщил: 

– Еще в стоимость этой квартиры входит небольшая кладовка в подвале.

– И мы можем ее посмотреть? – поинтересовался я.

– Конечно, но не сейчас, – заулыбался Айвар, – Хозяева не могут найти ключи. Конечно, ключ от входа в подвал можно попросить у соседей, но на двери в кладовку висит навесной замок, и его не хотелось бы ломать. Хозяева говорят, ключи точно где-то в квартире, но где именно, к сожалению, не помнят. Может, вы потом их найдете, – полувопросом – полуутверждением заявил Айвар.

– А вдруг, мы потом найдем там труп? – мрачно пошутила моя жена, активно совершенствующая свой английский, поэтому, еженедельно просматривающая как минимум один психологический триллер в оригинальном звучании.

– Нет, трупа не будет. Будет клад, – пообещал широко улыбающийся Айвар…

            Честно говоря, про подвал мы забыли практически сразу. Завершение всех московских дел, переезд, перевоз самых необходимых вещей и собаки, изучение языка, пандемичный локдаун… И даже обнаруженная полгода назад старая сахарница с целой коллекцией разных старых ключей не активировала любопытства. Было не до того.

            И вот, в прошедшие выходные я, наконец-то созрел до выноса в кладовку объемной сумки со всяким накопившимся хламом. Знаете, тем самым, что частенько напоминает большинству нормальных людей о существовании несложной дилеммы: не факт, что когда-нибудь пригодится, но выбрасывать жалко…

            Пересыпаю в карман коллекцию ключей из сахарницы, беру сумку, выхожу из квартиры…

            …Щелкаю выключателем. Теплый желтый свет заливает несколько ведущих вниз бетонных ступенек. Спускаюсь. Оглушительный удар захлопнувшейся за моей спиной тяжелой металлической двери заставляет меня вздрогнуть. Эхо шагов устремляется, перекатываясь, по гулкому лабиринту коридоров. В подвале сухо, тепло и удивительно чисто. Пахнет давно состарившейся пылью. После нескольких неудачных попыток, выхожу в нужную ветвь лабиринта, нахожу дверь с номером своей квартиры. Долго подбираю ключи. Наконец, дужка замка с мягким щелчком выходит из фиксирующего отверстия.

            Открываю дверь. Падающий из-за спины свет отпечатывает увеличенный силуэт моей головы на противоположной стене. Пытаюсь разглядеть интерьер тесного помещения: вешалка - крючок прикрученная к стене справа и выхваченный светом фрагмент верхней полки дощатого стеллажа со стоящими на ней разнокалиберными банками из-под краски. Вдруг, постепенно привыкающие к темноте глаза выхватывают из темноты что-то темное и массивное, покоящееся на средней полке. Наклоняюсь, осторожно притрагиваюсь к поверхности. Темный пластиковый мешок, покрытый толстым слоем пыли. Не без усилия подтягиваю его ближе к краю, осторожно отворачиваю край, заглядываю внутрь, но ничего не могу разобрать. Достаю из кармана айфон, включаю фонарик и… Нет, этого не может быть. Просто невероятно. И тем не менее, абсолютно точно. Луч фонарика выхватывает из темноты подробности, не оставляющие никаких сомнений... 

… «Женька, привет, ты дома?» – привычно вопрошаю я, вваливаясь в маленькую кухню-прихожую небольшого частного дома. Женька – мой друг. Мы учимся в одном классе уже девятый год, а наши дома, построенные нашими дедами, стоят друг от друга на расстоянии каких-нибудь, ста метров. По утрам мы вместе с Женькой бредем до школы, после обеда вместе возвращаемся. А по вечерам, захватив мою гитару, вместе заходим в гости к кому-нибудь из друзей или одноклассниц, где «на радость» родителей и соседей устраиваем квартирник с перепевкой  доброй половины репертуара «Битлов», «Машины» и «Воскресенья»... 

Женька – мой друг, и я уже давно вхожу в его дом без стука, а он, точно также, без стука, входит в мой. И, поверьте, в нашем восемьдесят втором – это нормально. 

Очередное: «Женька, ты дома?», – снова остается без ответа. «Дома есть кто-нибудь?», – спрашиваю уже очень громко. В следующий момент между штор, закрывающих вход в гостиную, просовывается улыбающаяся до ушей Женькина физиономия, декорированная по бокам массивными «чашками» стереонаушников ТДК–3.

– Кот, привет! Заходи! – что есть мочи орет Женька, пытаясь перекричать громкую, одному ему слышную музыку.

– Нифигасе?! Тэдэкашки?! Откуда? Ты что, свою моно-радиолу через них слушаешь? – я быстро скидываю свои единственные и, поэтому, всесезонные полуботинки «на скошенном каблуке" и, практически, вбегаю в гостиную. На стуле, стоящем рядом с Женькиным диваном и всегда заменявшем ему прикроватную тумбочку стоит практически, недостижимая мечта: массивный матовый корпус, черные же, в цвет корпуса ручки «бегунков» – регуляторов, красно - зеленые ярко светящиеся индикаторы и медитативно вращающиеся бобины, передающие друг-другу витки темно-коричневой магнитной ленты. Завершающая композицию белая надпись КОМЕТА – 201-1 кажется мне лишней – предмет своих грез я узнал бы и без подсказки.

«Подарок родителей», – проорал довольный Женька, стаскивая с головы наушники и протягивая их мне. Принимаю из его рук подрагивающие низами черные «чашки» и накрываю ими уши:

«…We don't need no thought control

No dark sarcasm in the classroom

Teachers leave them kids alone», – будоражащая, приводящая в восторг звуковая эмоция, кажется, приходит не из наушников, а рождается прямо в моем мозгу, стремительно нарастая до максимума: 

«Hey, teachers, leave them kids alone

All in all it's just another brick in the wall»…

            …Гашу фонарик и осторожно подтягиваю к себе находку, с усилием взваливаю на плечо. Запираю дверь, возвращаюсь к лестнице, поднимаюсь, выхожу на улицу и ловлю на себе крайне удивленный взгляд соседа. Бережно опускаю находку на ковер, разрываю пыльную пленку пакета. Да, сомнений быть не может, это он: массивный матовый корпус, черные же, в цвет корпуса ручки «бегунков» – регуляторов… Бережно стираю пыль, вставляю вилку в розетку, щелкаю переключателем. Стрелки внутри сияющих красно - зеленых индикаторов вздрагивают и замирают на нулевой отметке. Достаю из разорванного мешка бобины, осторожно заправляю темно-коричневую магнитную пленку в лентопротяжный механизм, нажимаю кнопку пуска. Катушки приходят в медитативное движение, передавая друг-другу витки пленки. Осторожно передвигаю ручки бегунков – регуляторов громкости, усиливающих, зарождающуюся в динамиках эмоцию:

«So ya

Thought ya

Might like to go to the show

To feel the warm thrill of confusion…»

Таллинн. Август 2020

Моей дорогой тете

Я начал писать этот текст два года назад, накануне восьмидесятилетнего юбилея моей тети. Хотел сделать ей подарок. Мы с семьей летели в отпуск сложным маршрутом. Был сильный ветер, Мадейра не принимала, сели на соседнем острове и добирались до места паромом. Масса каких-то нервных ситуаций и отвлекающих мелочей. Пытался писать урывками, но, то ли времени не хватило, то ли внутренне не созрел, не знаю. Не смог. И, коль, к юбилею не закончил, отложил в сторону...

Сегодня утром, гуляя с собакой, вдруг вспомнил, и понял, что пора. Что сегодня обязательно закончу.

Вчера перед сном я пытался отыскать в памяти самую раннюю картинку, в которой присутствует моя тетя. К сожалению, с годами, детские воспоминания становятся размытыми. Особенно, самые ранние. Кисть времени смешивает события, как жидкую акварель, размывая и хронологию, и детали. Смутно, словно сквозь толстое неровное стекло, проступают контуры прошлого. Ноябрьская демонстрация начала семидесятых. Осеннее, уже морозное утро. Густой людской поток, украшенный транспарантами и воздушными шариками. Чьи-то заботливые руки, несущие меня, как знамя, в первых рядах колонны Новосибирского завода металлоконструкций. Традиционный, пост демонстрационный заход к кому-то в гости. Стол, уставленный тарелками и бутылками. Дружное шумное веселье. Тетины руки подносят к моему стакану трехлитровую банку, наполненную прозрачной, с самым легким оттенком рубина жидкостью. Банка наклоняется и поток жидкости перетекает в мой стакан, принося с собой десятка полтора плавающих в нем небольших красных ягод. Освежающее, удивительно сбалансированное сочетание горького кислого и сладкого. Моченая брусника — это невероятно вкусно…

Летний день в жарком Джамбуле, в гостях у бабушкиных друзей. Большой фруктовый сад. Беседка, увитая виноградной лозой. Наливающиеся упругой спелостью крупные гроздья. Навес летней кухни. Тетя Эмма готовит обед. Путает абсолютно одинаковые жестяные банки, стоящие на полке рядом друг с другом, и, вместо вермишели, высыпает в кипящий бульон солидную порцию крупно наструганного хозяйственного мыла…

Знойное горячее солнце, ярким дрожащим светом заливающее раскаленную сухую степь где-то в окрестностях того-же Джамбула. Подрагивающая в терпком мареве полоска голубых далеких гор. Сухая колючая трава и утомительная долгая дорога. Я не знаю, куда мы идем и почему-то думаю, что именно к этим горам. Мне жарко, я устал и уже не хочу никуда идти, а горы, как назло, совсем не приближаются. Чьи-то заботливые руки поднимают меня над сухой травой, я поворачиваю голову. Это Тетя Эмма. Она улыбается, целует меня в щеку и садит на круп ишака. Я чувствую под собой живое, двигающееся «сиденье». Мне немного страшно, и я крепко держусь за спину моего старшего брата, сидящего передо мной. Но ехать на ишаке все же лучше, чем идти по раскаленной степи, и я терплю…

Купе поезда Новосибирск — Адлер. Летний солнечный ветер, врывающийся в щель на треть опущенного окна, туго наполняет белые паруса оконных занавесок. Мы с бабушкой, дедом и моим старшим братом едем в гости к тете, которая теперь живет в южном городе Гулькевичи. С группой своих коллег она уехала туда вводить в строй новый завод металлоконструкций. Мы едем к ней на целое длинное детское лето в настоящем купе, с восхитительными верхними полками, горячим чаем, блестящими подстаканниками, рафинадом, упакованным в брикеты по три кусочка, и с вкуснейшим мороженным, приносимым дедом из станционных буфетов...

Приятная тень аллеи, обсаженной вишней и тутовником. Спелые, падающие прямо на асфальт ягоды. Ноги ничего не замечающих местных жителей, равнодушно растаптывающих это сокровище. Продавщица мороженного под большим зонтом. «Ну что ребятня, какое мороженное купить? Какое больше нравится?» — спрашивает Тетя Эмма. Как же не прост этот выбор. Мы с братом удивленно разглядываем никогда не виданное раньше разнообразие. Здесь, в отличие от Новосибирска, продается не один, а целых пять видов мороженного сразу: полупрозрачное фруктовое и льдистое молочное в бумажных стаканчиках; сливочное, с кремовым цветочком сверху — в вафельном; сливочный же брикет, аккуратно уложенный между двумя вафлями и завернутый в блестящую фольгу; и даже настоящее, никогда не виданное в Сибири, эскимо на деревянной палочке. Мне хочется выбрать эскимо, но я уже делал этот выбор и вчера, и позавчера... Думаю еще несколько секунд и указываю пальцем на вафельный стаканчик с желтой кремовой розочкой. А потом, всю дорогу до дома завидую своему брату, не постеснявшемуся выбрать эскимо третий день подряд...

Из Гулькевичей тетя Эмма везет нас в поселок Джубга. К первому в моей жизни неожиданно бирюзовому, несмотря на мрачное название морю. Мы живем в палатках прямо на берегу. Утром, не дожидаясь пробуждения взрослых и начала официального завтрака, тетя собирает нас, детей, у продуктовой палатки и выдает нам по консервной банке с сине – белой этикеткой, предварительно пробивая в каждой из них по два маленьких треугольных отверстия большим консервным ножом с желто-коричневой деревянной ручкой. Мы забираем свою добычу, садимся на прибрежные камни и, глядя на волны, высасываем из банок сладкую тягучую субстанцию. Сгущенка. Раньше я не представлял себе, что ее может быть так много...

Мы уже в Новосибирске. Дед приносит с почты тяжелый, перевязанный шпагатом, фанерный ящик, с похожими на шоколадные медали, круглыми сургучными печатями. Ящик пахнет настоящим, не ячменным кофе, и, в зависимости от сезона, яблоками или айвой. Дед ставит ящик на табурет, берет стамеску и молоток, аккуратно снимает крышку, вынимает несколько, вложенных для уплотнения, южных газет… Фрукты, пастила, конфеты, сгущенка, кофе и какой-нибудь обязательный сюрприз для нас с братом... Следующим утром я захожу в свой класс и гордо достаю из портфеля учебник. На нем аккуратная, невиданная в Сибири, клеенчатая темно коричневая обложка. Обложки приехали в той самой посылке, и за несколько дней пребывания по соседству с кофе, пропитались его запахом. Мне завидуют все одноклассники. И, скорее всего, все учителя…

Тетя возвращается в Новосибирск, на свой родной завод. Двойным обменом выбирает квартиру недалеко от нашего дома, и они с дедом делают там ремонт. Переклеивают обои, линолеум, кафель. Делают встроенные шкафы с раздвижными, самостоятельно сконструированными дверьми, ездящими на роликах от старых списанных кульманов. Два главных конструктора. Один в прошлом, другая в настоящем... 

В Тетиной квартире стоит кульман. Она постоянно приносит домой «халтуру». Чертит по вечерам и по выходным. Иногда, ночи напролет. Когда кульман свободен, я беру альбомный лист, прикалываю его кнопками к мягкой липовой доске и черчу параллельные, перпендикулярные и пересекающиеся под разными углами линии. Мне очень нравится отжимать металлический фиксатор рядом с круглой черной рукояткой и поворачивать деревянный угольник, вычерчивая на листе безупречные прямые, складывающиеся в различные, иногда неожиданно диковинные фигуры…

Я кажусь себе очень взрослым. Заканчиваю десятый. Тетя Эмма, в очередной раз пытается убедить меня в значимости и важности хорошего образования. Пытается преодолеть мое упрямство и донести до меня безосновательность официально декларируемой Союзом почетности любой профессии. У нее не получается. Я ее совсем не слушаю. Большой империи нужны солдаты и рабочие, и пропаганда оказывается сильнее тетиных слов. Высокопарная ложь лозунгов, попавшая на благодатную почву смеси переходного подросткового возраста с острым желанием финансовой независимости, блокирует мой здравый смысл…

После нескольких лет казарменной жизни, кухня родительского дома кажется крохотной, а знакомый с раннего детства гостеприимный круглый стол — игрушечным. Я, мама, тетя Эмма, бабушка, сохраненный для особого случая индийский чай, домашний пирог, малиновое варенье... Я пытаюсь обсуждать какие-то актуальные на тот момент политические вопросы, и даже кажусь себе здравомыслящим и компетентным. На самом же деле, несу полнейшую чушь. Угнетенный регулярными политзанятиями мозг продолжает транслировать абсурдные, далекие от реальности штампы. Мне очень трудно говорить. Приходится искусственно перестраивать и адаптировать каждую произносимую фразу, заменяя ненормативный, на котором я уже привык думать, язык, приличными общепринятыми выражениями. Но в моменты особого эмоционального возбуждения, я, сам того не замечая, теряю контроль и осмысливаю сказанное уже постфактум, благодаря повисшей над столом неловкой паузе и отведенным в стороны и вниз взглядам моих домашних. Им за меня стыдно. Мне, слава богу, тоже. Мне не хватает приличного словарного запаса. Я растерял его на плацах и командно-пропускных пунктах. Боже, тетя, как же ты была права…

Несколько лет зарабатывания на хлеб однообразным физическим трудом окончательно развеивают миф о почетности любой профессии. Я, наконец, начинаю понимать, что ученье — это и правда свет. С трудом возвращается привычка сознательной замены телевизионного экрана регулярным чтением. Окружающий мир стремительно обновляется. Стараюсь наверстать почти совсем упущенное. После нескольких безработных месяцев и упорных поисков и попыток, я, наконец то, получаю предложение от большой международной компании. День выхода на новую работу почти совпадает с днем моей свадьбы. Денег совсем нет. Даже на новые брюки. Тетя Эмма продает свой гараж…

Начало двухтысячных. Я получил свое первое повышение. Теперь я менеджер, и мы с женой и дочкой временно живем в большом уральском городе, где когда-то родилась моя тетя. По выходным мы созваниваемся и подолгу и с удовольствием разговариваем...

Больше пятнадцати лет назад мы с семьей покинули большой уральский город. Моя дочь уже закончила школу. Я разменял шестой десяток и теперь уже вполне обоснованно кажусь себе взрослым. И, время от времени, даже пытаюсь чему-то учить других. Моя тетя до сих пор остается для меня недостижимым примером несокрушимой внутренней силы. Уверен, мало кому известно, сколько всего далеко не всегда позитивного выпало на ее, казалось бы, совсем хрупкие плечи. Тетя не любит говорить о своих проблемах. Она их решает. Без остановки, шаг за шагом. Либо с улыбкой, либо молча. Без капитуляций, без жалоб и без отчаяния. Вне зависимости от возраста и состояния здоровья. А если и просит у кого-то помощи, то только у Всевышнего...

В последнее время мы почти не созваниваемся. А когда созваниваемся, разговариваем совсем не долго. Взаимное: «Привет, как дела?» — и взаимное: «Не болей!». Не потому, что мы стали хуже понимать друг друга, и уж точно не потому, что стали хуже друг к другу относиться. Просто в какой-то момент пришло понимание, что на расстоянии в три с половиной тысячи километров слова становятся мелкими и невыразительными, а молчание, наоборот, наполняется смыслом...

Завтра у тети Эммы день рождения. Завтра я ей обязательно позвоню. Позвоню, чтобы поздравить, чтобы услышать ее голос. Позвоню, чтобы услышать ее короткий ответ на мое традиционное: «Привет! Как дела?». Позвоню, чтобы сказать чистосердечное: «Не болей!». Чтобы после короткого разговора нажать на кнопку, разъединить звонок и помолчать о том, что я чувствую. 

С днем рождения, тетя Эмма!

 Автор дизайна фото Дарья Литвиченко

Лиссабон — Мадейра — Долгопрудный, июль 2017 — июль 2019

Ветра Триопетры

      Мы прилетели вечером, около половины восьмого. Улыбающаяся бортпроводница пригласила нас к выходу, и, несмотря на самый конец сентября и зябко дождливую морось, оставленную в Шереметьево всего четыре часа назад, мы шагнули в яркий, абсолютно летний, бархатно приморский вечер. Глянцево теплые, греющие ладони, перила трапа. Низкое яркое солнце, напоминающее о забытых дома темных очках.

Останавливаемся у входа в автобус, ожидая, пока последние пассажиры покинут лайнер. С удовольствием вдыхаем теплый, густой, хоть и с примесью паров керосина, но уже морской воздух.

Три минуты нетерпеливой очереди, загорелое улыбающееся лицо греческой таможенной службы, «Калиспэра», быстрый стук печатей об паспорта, «Ясос», ожидание у транспортерной ленты выдачи багажа, опять «Калиспэра», и, чуть позже, снова «Ясос» но уже у стойки проката машин.

Запихиваю чемоданы в багажник, регулирую под себя сиденье и рулевую колонку, давлю на кнопку пуска двигателя:

  - Дочь, там мой рюкзак на заднем сиденье, в нем Гармина, дай мне ее, пожалуйста, и крепление с сетевым шнуром тоже.

Гарминой мы называем наш старенький автомобильный GPS навигатор. Ему, вернее, ей, Гармине, уже, наверное, около десяти лет. В том, что она женского рода, у нас никогда не было никаких сомнений, голос у нее женский. Более того, у нее весьма странный акцент, напрочь игнорирующий падежи и склонения. А еще она очень смешно выговаривает названия улиц, абсолютно нелепо расставляя ударения. Так что, иноземное, непонятного происхождения имя, ей вполне подходит.

Гармина давно уже стала, если и не членом нашей семьи, то обязательным участником всех автомобильных путешествий по Европе. Она неплохо разбирается в картах, но в деле построения маршрутов, склонна к весьма оригинальной точке зрения.  При этом сварлива, упряма, а, время от времени, и вовсе коварна. В такие моменты, любимое ее занятие - отправить нас по какой-нибудь, совершенно не той, не проезжей, а то и вообще, ею самой только что придуманной дороге. Поэтому, в зависимости от ситуации, с ней можно поговорить, поспорить, а то и поругаться. В общем, не скучно. 

Конечно же, технически она давно устарела, и сегодня есть множество более современных девайсов и приложений. Но именно в ее памяти сохранены географические метки всех наших предыдущих путешествий. Вся Греция, часть Италии, Шотландия… Пляжи, отели,  замки, таверны, магазины, ущелья… К тому же, она женщина… Да и вообще, друзей не предают. В общем, куда-ж мы без нее.

Прошу Гармину определить и запомнить координаты прокатной парковки и найти ближайший супермаркет. Едем!

Довольно большой Карфур оказался всего в пятнадцати - двадцати минутах езды от аэропорта. Быстро справляемся с закупкой продуктов на ближайшие три - четыре дня: вода, сыр, маслины, йогурт, рецина, горный чай, мед… Наконец, перед нами разъезжаются створки автоматических дверей, и наша, порядком заполненная тележка, выезжает в стремительно упавшую, но уже очень темную южную ночь.

Пытаюсь объяснить новый, уже окончательный маршрут капризной иноземке, и, вдруг понимаю, что в автомобиле не работает розетка. А до супермаркета Гармина вела нас на своей старенькой батарее, израсходовав ее почти в ноль. 

Ситуация… 

Впереди больше ста километров ночной, временами, очень горной дороги. Второй розетки в данной комплектации автомобиля не предусмотрено. Портативную  USB батарею, я, конечно же, не успел зарядить перед вылетом, и теперь она болтается в рюкзаке абсолютно бесполезным грузом. Пытаюсь запустить альтернативный навигатор в смартфоне, который я не активировал с момента замены телефона. Безрезультатно. Карты недоступны, требуется обновление. Оно и понятно, дома было незачем, а перед поездкой не стал, понадеявшись на «испытанного проводника».

Бывают моменты, когда к тебе вдруг приходит понимание, и, даже, не побоюсь громкого  тезиса, мудрое осмысление присутствия в нашей жизни каких-то непонятных или незаметных в обыденной жизни мелочей. Именно с этим, как теперь принято говорить, инсайтом, мы бережно разложили на капоте бумажную карту Крита, казалось бы, непонятно зачем выданную нам в пункте проката, в наше бешеное, абсолютно цифровое время…

Тремя часами позже мы сидим на уютной кухне нашего временного жилища. Стол у окна, деревянные стулья с плетеными сиденьями, плита, духовка, холодильник, простенький гарнитур, настенные полки, заставленные посудой и банками с сыпучими продуктами и специями. На столе, крупные, красно-бурые помидоры, светло-зеленые  в сечении огурцы, с черным вкраплением крупно помолотого перца, молочно матовая, раскрошенная крупными кусками фета, слегка декорированная редкими вязкими каплями янтарного меда, кольца белого сладкого лука, черно-смоляные, чуть сморщенные маслины, рецина в небольших граненых стаканах. В распахнутое окно дерзко врывается теплый, но уже не жаркий ветер, теребит занавески, сметает со стола стопку салфеток, звенит декоративным медным колокольчиком в прихожей, скрипит приоткрытой  на выходе дверью.

Утолив голод, перебираемся на балкон, захватив с собой рецину и маслины. Поднимаем головы вверх и замираем, оглушенные глубиной бархатного от видимых звезд неба. Где-то слева, в абсолютной темноте, и, судя по звуку, недалеко, о камни разбиваются волны, шуршит, перекатываясь, галька. Пришедший с моря порыв ветра  сердито треплет кроны деревьев у подножья горы, разгоняется по склону вверх, завывая в камнях, ударяется о стену нашего небольшого убежища, тугой волной толкает в грудь,  надувает парусом рубашку на спине. Терпкая смолистость рецины, бархатные звезды, проходящий сквозь меня ветер,  пахнущий горными соцветиями и морской пеной,  делают с головой что-то невообразимое, вытесняя из сознания массу, еще минуту назад, казалось бы, почти неразрешимых проблем, сжимая их до мельчайшего мусора повседневной суеты, наполняя  сознание каким то близким к абсолютному значению спокойствием.

Полупроснувшись в ночи от звука нежданно доставленной сервисной СМС-ки, я отключаю звук и, с тягучим удовольствием, погружаюсь обратно в сон под убаюкивающее  завывание налетающих со стороны моря порывов. И, несмотря на крепкие стены уютной спальни,  физически чувствую проходящий сквозь меня, уносящий тревогу и усталость ветер…

Громкий стрекот цикад возвращает меня в сознание, я открываю глаза. Щели решетчатых ставень пронизывают яркие солнечные лучи, расчерчивая спальню косыми летними линиями. Ветер немного снизил свою интенсивность, но не ушел совсем. Где-то недалеко внизу разбиваются о камни волны. Гляжу на часы и понимаю, что мы проспали больше десяти часов.

Натягиваю шорты и футболку, иду на балкон. Солнце уже высоко, и уже прогретый им кафель приятно делится теплом с моими босыми ступнями. Цикады изо всех сил стараются заглушить плеск волн и шелест ветра. Теперь, при свете солнца, я, наконец-то могу разглядеть наше временное жилище и окрестный пейзаж.

Небольшой двухэтажный дом, стоящий на пологом склоне горы, отгороженный от более крутой и уже скалистой ее части, деревянным, почти в человеческий рост забором и неширокой  полосой асфальта, бегущей к пляжу. Наша квартира занимает весь второй этаж. Кухня, две спальни и, довольно просторный, квадратов в шесть, балкон - терраса.  Бегущая мимо дома дорога уходит чуть ниже и правее, и уже через полторы - две сотни метров  упирается в огромное,  глубоко фиолетовое, с белоснежными пенными бурунами море…

Южное побережье Крита удивительно комфортно для пляжного отдыха, особенно в конце сентября. Еще по летнему тепло, но уже не так знойно. Температура воздуха всего на два - три градуса превышает температуру воды. Вдоволь накупавшись, мы лежим метрах в трех от кромки воды, посередине огромного, протяженностью не менее километра, мелкогалечного пляжа, заканчивающегося с обеих сторон  каменными  выступами предгорий, уходящих в фиолетово прозрачную глубину чистейшего в этой части острова моря. Мы сознательно игнорируем шезлонги и зонты. Грех отказываться от бесплатного сеанса натуральной стоунотерапии. Раскрыв книжки, мы с удовольствием валяемся прямо на прогретой солнцем, почти горячей гальке, время от времени меняя место, если температура камней под телом становится менее комфортной. 

Вдоволь начитавшись и искупавшись еще раз, бредем пить кофе. Большая часть пляжа расчерчена длинными рядами шезлонгов, прячущихся в тени больших зонтов. На всем пляже кроме нас, наверное, не больше тридцати, максимум сорока человек, включая посетителей и официантов двух прибрежных таверн.

Мы выбираем ближнюю к дороге. Устраиваемся за уютным столиком, спрятанным в тени развесистой кроны огромной критской сосны, заказываем кофе по-гречески и свежевыжатый апельсиновый сок со льдом. Кофе оказывается божественным, и, мы с удовольствием, заказываем еще…

Ветер стих к концу пятого дня. К этому моменту он, каким то абсолютно ненавязчивым и гармоничным образом, успел усовершенствовать нашу способность к восприятию мира. Многое из того, что совсем недавно  было столь тревожащим и неразрешимым, сделалось вдруг мелочным и надуманным. При этом, важным стало то, что еще вчера,  казалось совершенно незаметным. К нам вернулась способность просыпаться в отличном настроении, не спешить и не суетиться, замечать и с интересом рассматривать прекрасные мелочи…

Следующим вечером мы отправились смотреть на закат.

Путеводители утверждают, что самые красивый греческий закат можно наблюдать  с северо-западного берега острова Санторини. Не буду спорить, это более, чем достойное зрелище. Вот только, чтобы насладиться оным, вам приходится либо стоять на набережной в  тесной толпе туристов, либо заранее бронировать крайний к берегу столик одного из, не спорю, весьма приятных, но уж очень, по Греческим меркам, дорогих ресторанов. 

Закатное шоу, показанное нам этим вечером, оказалось, как минимум, не менее живописным.

Закончив послеобеденное купание мы вернулись домой, приготовили ужин, отправили в холодильник бутылку местного сухого красного, и, не торопясь, побрели обратно к пляжу. Проходя мимо нашей любимой таверны, мы обратили внимание, что ближние к пляжу столики уже заняты. Нас это нисколько не расстроило, так как наш ужин был уже готов, вино охлаждалось, а места для просмотра мы себе присмотрели еще заранее. Причем, самые лучшие места. 

В самом конце пляжа, из воды выходит склон пологой скалы, уходящий куда-то вверх плоскими наклонными уступами. Будто исполинская лестница в небо, сооружения  здесь много веков назад сказочными великанами.

Одну из этих ступеней мы и присмотрели себе в качестве амфитеатра на этот вечер. Мы уютно устроились на широкой каменной плите, еще теплой после уже октябрьского, но еще жаркого Критского дня, наслаждаясь  состоянием практически абсолютного покоя и, поистине, волшебной игрой красок, закатывающегося за морской горизонт солнца. Вокруг нас, в радиусе, как минимум, двухсот метров, не было ни души. Мы сидели и думали, что наша короткая, всего недельная передышка, к сожалению, подходит к концу. Что время очень непостоянная, да и вообще, абсолютно относительная субстанция. Что всего за несколько дней и ночей, срывающимся с окрестных вершин ветрам, удалось сполна восстановить наши силы. А наша карта острова пополнилась несколькими новыми метками, обозначающими прекрасные пляжи, живописные ущелья, колоритнейшие деревни и вкуснейшие таверны. Что полученные за эту неделю впечатления еще долго будут греть нас теплым Критским солнцем в промозглой осенней Москве. И что все хорошее когда нибудь заканчивается  лишь для того, чтобы чуть позже начаться снова.

Долгопрудный. Ноябрь - Декабрь 2016

Моему замечательному деду

       Ровно тридцать семь лет назад умер один очень хороший человек. Именно ему я очень обязан чем-то тем, давным-давно приобретенным, что до сих пор заставляет меня ценить доброту и ум, понимать чувство юмора и красоту, уважать людей и почитать старших, не воровать, не предавать своих и не обижать слабых. А еще, именно благодаря этому человеку,  мне, хотя бы изредка, но удается сделать что-то такое, за что потом точно не стыдно.

      Моему замечательному деду, Александру Владимировичу Богомолову.

       Я просыпаюсь от солнца. Я еще не открыл глаза, но я знаю, что вся комната уже залита ярким солнечным светом. Я специально заставляю себя держать глаза зажмуренными. Мне нравится ощущать тепло солнечных лучей на своем лице. Мне нравится видеть их темно красное проникновение даже сквозь плотно сжатые веки. Я открываю глаза и радуюсь оттого, что я не ошибся. Так и есть. За окном ркое солнечное утро. Я встаю с раскладушки и бегу во двор. Встаю на уже хорошо прогретые, несмотря на утро, доски деревянного настила. Я бесконечно счастлив. Я не помню, сколько мне лет. Может, я еще дошкольник, а может, я уже закончил второй класс. А может, это утро случалось  дважды, или трижды, или пятьсот раз… Какая разница?! Я счастлив! Я стою посреди залитого солнцем двора. Впереди длинный, как целая жизнь, летний солнечный день. А за ним еще много точно таких же ярких и длинных, полных детских открытий и незабываемых приключений. И над головой пронзительно-синее сибирское небо. Мои босые ступни благодарно впитывают тепло нагретых солнцем досок. Я счастлив.

       Я поворачиваю голову в сторону огорода. Там на садовой дорожке, вымощенной красным кирпичом, у самого края ярко зеленых зарослей малины, стоит мужчина. Он невысок и худощав, его голова совсем седа, но его движения еще сильны и решительны. Он стоит рядом с трубой, вертикально вкопанной в землю, являющейся одной из опор натянутых через весь огород бельевых веревок. Его сильные руки затягивают вокруг трубы петлю из проволоки, фиксируя алюминиевый раструб садового шланга в правильном, для полива малиновых зарослей, положении.

       Я очень хорошо знаю этого мужчину. Это мой дед. Уже через минуту я подбегу к нему с радостным приветственным криком. Он повернется ко мне, подхватит меня  и поднимет на своих еще сильных руках. Я обхвачу его за шею и прижмусь своей щекой к его колючему подбородку.

       - Доброе утро, деда!

        Еще через минуту я попытаюсь зажать пальцем сильную упруго-колючую струю воды, вырывающуюся из сплющенного конца алюминиевой трубки-раструба. Струя сопротивляется, отбрасывает мой палец, рассыпаясь горящими на солнце радужными каплями, обдавая прохладным веером и меня и деда.

                  - Котька, не балуйся. Иди, позавтракай лучше. Я уже в магазин сходил, молока купил и хлеба свежего, еще теплого.

       Потом я буду сидеть за круглым кухонным столом, жевать еще теплую, но уже хрустящую хлебную корку, запивая холодным молоком, купленным дедом в розлив. А потом, у нас с дедом будет много домашних хлопот. И он терпеливо будет учить меня правильно держать молоток, выпрямлять гвозди, уже бывшие в употреблении, но не выброшенные, так как на новые не всегда хватает денег. Будет также терпеливо учить меня эти же гвозди заколачивать. Учить пилить,  строгать, копать, поливать. Учить терпеть боль от нечаянного удара молотком по пальцу. Учить не пугаться и не позволять себе плакать, если ножовка сорвалась и рассекла палец.

       А вечером того же дня, втроем, с дедом и старшим братом, мы будем копать червей, выворачивая лопатой жирные комья черной слипшейся земли, выковыривая из них толстых и длинных дождевых червяков.

       Следующим утром проснемся рано, еще до рассвета. Возьмем удочки и старый, выгоревший, светло горчичный брезентовый рюкзак, заботливо собранный еще с вечера бабушкой или мамой, выйдем из дома. Купим три билета до станции "Чик" и будем с нетерпением наблюдать, как из утреннего густого тумана наконец то выныривает  полукруглое раскосое лицо первой Коченевской электрички.

       А потом, уже в вагоне, сидя вместе с братом на деревянном диванчике, будем самозабвенно слушать бесконечные захватывающие истории из дедовой жизни. Про детство в Елабуге, про друга Горку и про пса Бобку. Про рыбалку на Каме «внахлест» и «на муху». Про то, как дед, еще не умея плавать, выпрыгнул из лодки за своей первой, вдруг, сорвавшейся с крючка рыбой, и, только благодаря быстрой реакции его отца, был возвращен уже из-под воды обратно в этот мир. Про щуку невероятных размеров, пойманную его отцом, и доставленную домой практически волоком. И про известного красного командира, с очень громкой фамилией, не остановившего своего пьяного победоносного галопа ни до не после того,  как его лошадь затоптала играющую на обочине дороги девочку.

       А потом будет узенькая, петлями выныривающая из тумана меж окрестных полей речка Чик, и дикий утренний клев, и наловленные «на жареху» пескари. И снова истории, уже на берегу, за чаем из старого красного китайского термоса, и за домашней наивкуснейшей редиской, и огурцами, сорванными вчера вечером.

       И потом, к моему величайшему счастью у нас с братом будет еще много таких рыбалок. С наловленными пескарями, окунями и карасями. С чаем и огурцами, хлебом, редиской и вареными яйцами. И с обязательными, но, повторяющимися только по заказу, дедовыми историями.

       Еще у нас будут вечера. Замечательные вечера с чтением вслух. С вырезанием фигурок лошадок и человечков из сложенного вдвое листа картона или ватмана. С изготовлением бумажных самолетиков, журавликов, лягушек и кораблей. И, даже с действительно прыгающей «лягушкой», сделанной из половины деревянной шпульки из-под ниток, спичек и размятого до упругости  хлебного мякиша.

       А зимними выходными мы втроем будем ходить к железной дороге, и кататься с горки на санках или на лыжах. Или просто бродить по зимним тропинкам, слушая новые истории или обсуждая наши школьные дела с самым неподдельным, с дедовой стороны, интересом.

       А еще у нас будут совместные путешествия. Самые настоящие, на поезде с верхними полками и чаем в стаканах с никелированными подстаканниками. И с сахаром, в плотных прямоугольных брусочках по три кубика, упакованных в бумагу с изображением поезда. В Джамбул, к друзьям бабушки и в Гулькевичи, к моей тете. Иногда, когда в пути нам будут встречаться крупные станции, дед будет выходить за покупками, и мы, втроем, с братом и бабушкой, будем сильно переживать, что он не успеет вернуться до отправления поезда. И радоваться, когда он с охапкой покупок, будет возвращаться в купе. С вареной, еще горячей картошкой, заправленной сливочным маслом и посыпанной нарубленной зеленью, с горячими пирожками, и, обязательно, с мороженным.

       Потом у нас появится велосипед «Школьник», и дед, несмотря на возраст, целыми днями будет бегать сначала за старшим, а потом и за мной, сначала поддерживая, а потом просто подстраховывая начинающих велосипедистов. А в перерывах между пробежками, будет откручивать и разбортовывать колеса, заклеивая бесчисленные дырки на крайне низкокачественных советских камерах.

       Я всегда буду помнить деда уже пенсионером, потому что, когда я родился, ему было уже шестьдесят пять.

      Я никогда не увижу его, сидящим перед телевизором. Хотя первый телевизор в доме появится еще до его смерти. Зато, каждый день, буду видеть его читающим.  И еще по вечерам, регулярно и с удовольствием я буду слушать, как дед играет мандолине, балалайке или скрипке. Но, чаще всего, на гитаре.

       А потом настанет первое июля тысяча девятьсот семьдесят девятого года. И мы с дедом, возвращаясь с очередной нашей рыбалки, попадем под сильнейший дождь. В три минуты мы промокнем до нитки. Мы будем идти к остановке внутри низвергавшегося с небес почти сплошного потока, почти по колено в воде…

       …Когда мы вернемся домой, дед почувствует себя плохо. Срочно предпринятая мамой стандартная домашняя терапия поможет, но, к сожалению, совсем ненадолго. Потом мама и, уже вернувшаяся к тому времени в родной город, тетя уедут на скорой вместе с дедом.

       А потом будут похороны.

       И мы будем пытаться привыкать без него жить.

       Нам будет необычайно трудно привыкать к тому, что его больше нет, потому что, оказывается, мы очень плохо себе представляли, как много он для всех нас значил. Наверное, труднее всего будет бабушке. Потому что дед с момента их знакомства и до самой смерти продолжал ухаживать за ней, бережно и незаметно взваливая на свои, казалось бы, не очень широкие плечи, все бытовые и жизненные трудности, по возможности, ограждая ее от неурядиц и проблем не всегда сладкой жизни.

       А потом, взрослея, я буду продолжать слушать его истории, но уже от домашних. От бабушки и мамы, от тети и старшего брата. Интересные, всегда яркие. Почти всегда смешные, и иногда очень грустные. Те, что уже слышал от него раньше, и новые, которые дед не успел рассказать мне, потому что я был еще мал, чтобы сделать из них правильные выводы.

       Уже потом я узнаю, что дед много лет ухаживал за бабушкой, потому что она наотрез отказывалась выходить за него замуж. Ухаживал долго и красиво. И что потом, бабушка, не разу в жизни не пожалела, что, наконец, сдалась.  Узнаю, что будучи еще студентом, он подрабатывал тапером в кинотеатре. Что именно он не дал своему младшему брату бросить ВУЗ и практически силой заставил его получить образование. Узнаю, что он сорвался из уже обжитого тогда еще Свердловска, и переехал с семьей в абсолютно незнакомый Новосибирск только потому, что старшая девочка, моя тетя,  была слаба, и долго не начинала ходить, потому что на Урале ей, возможно, был не климат. Узнаю, что дед много лет проработал главным конструктором на одном из Новосибирских  заводов. Что всегда был заслуженным экспертом в своей профессии. И что легко и быстро, практически не задумываясь, перемножал в уме двузначные числа. Что его очень любили коллеги за человеческое отношение к людям, твердую, всегда  честную позицию и бесконечное чувство юмора. И что ему, к счастью, удалось, отказываясь от постоянных уговоров, остаться беспартийным и, каким то чудом, за эти отказы не пострадать. Что он писал стихи, и даже отправлял их на какие-то там конкурсы, но, к сожалению, безуспешно.

       А потом, когда мне будет уже за сорок, я вдруг с ужасом осознаю, что я не могу вспомнить подробностей его замечательных рассказов. Что для того, чтобы подробно представить его лицо, мне нужна его фотокарточка. Что я, к великому сожалению, не помню звука его голоса. А помню только глаза. Светящиеся, понимающие, и, почти всегда улыбающиеся сквозь стекла очков глаза. Добрые, заботливые, ироничные.

       А еще я всегда буду помнить тепло. То самое тепло дощатого настила, старательно устроенного во дворе дома моего детства заботливыми руками моего деда.

       Но все это будет позже. А пока я безмерно счастлив. Я стою посреди залитого солнцем двора. Впереди длинный, как целая жизнь, летний солнечный день. И мои босые ступни благодарно впитывают тепло досок, уложенных заботливыми руками и прогретых ярким сибирским солнцем. Я поворачиваю голову в сторону огорода. Там на садовой дорожке, у самого края ярко зеленых зарослей малины, стоит мужчина. Он невысок и худощав, его голова совсем седа, но его движения еще сильны и решительны. Я очень хорошо знаю этого мужчину. Это мой дед.

Долгопрудный. 2-е июля 2016 г.