Ветра Триопетры

      Мы прилетели вечером, около половины восьмого. Улыбающаяся бортпроводница пригласила нас к выходу, и, несмотря на самый конец сентября и зябко дождливую морось, оставленную в Шереметьево всего четыре часа назад, мы шагнули в яркий, абсолютно летний, бархатно приморский вечер. Глянцево теплые, греющие ладони, перила трапа. Низкое яркое солнце, напоминающее о забытых дома темных очках.

Останавливаемся у входа в автобус, ожидая, пока последние пассажиры покинут лайнер. С удовольствием вдыхаем теплый, густой, хоть и с примесью паров керосина, но уже морской воздух.

Три минуты нетерпеливой очереди, загорелое улыбающееся лицо греческой таможенной службы, «Калиспэра», быстрый стук печатей об паспорта, «Ясос», ожидание у транспортерной ленты выдачи багажа, опять «Калиспэра», и, чуть позже, снова «Ясос» но уже у стойки проката машин.

Запихиваю чемоданы в багажник, регулирую под себя сиденье и рулевую колонку, давлю на кнопку пуска двигателя:

  - Дочь, там мой рюкзак на заднем сиденье, в нем Гармина, дай мне ее, пожалуйста, и крепление с сетевым шнуром тоже.

Гарминой мы называем наш старенький автомобильный GPS навигатор. Ему, вернее, ей, Гармине, уже, наверное, около десяти лет. В том, что она женского рода, у нас никогда не было никаких сомнений, голос у нее женский. Более того, у нее весьма странный акцент, напрочь игнорирующий падежи и склонения. А еще она очень смешно выговаривает названия улиц, абсолютно нелепо расставляя ударения. Так что, иноземное, непонятного происхождения имя, ей вполне подходит.

Гармина давно уже стала, если и не членом нашей семьи, то обязательным участником всех автомобильных путешествий по Европе. Она неплохо разбирается в картах, но в деле построения маршрутов, склонна к весьма оригинальной точке зрения.  При этом сварлива, упряма, а, время от времени, и вовсе коварна. В такие моменты, любимое ее занятие - отправить нас по какой-нибудь, совершенно не той, не проезжей, а то и вообще, ею самой только что придуманной дороге. Поэтому, в зависимости от ситуации, с ней можно поговорить, поспорить, а то и поругаться. В общем, не скучно. 

Конечно же, технически она давно устарела, и сегодня есть множество более современных девайсов и приложений. Но именно в ее памяти сохранены географические метки всех наших предыдущих путешествий. Вся Греция, часть Италии, Шотландия… Пляжи, отели,  замки, таверны, магазины, ущелья… К тому же, она женщина… Да и вообще, друзей не предают. В общем, куда-ж мы без нее.

Прошу Гармину определить и запомнить координаты прокатной парковки и найти ближайший супермаркет. Едем!

Довольно большой Карфур оказался всего в пятнадцати - двадцати минутах езды от аэропорта. Быстро справляемся с закупкой продуктов на ближайшие три - четыре дня: вода, сыр, маслины, йогурт, рецина, горный чай, мед… Наконец, перед нами разъезжаются створки автоматических дверей, и наша, порядком заполненная тележка, выезжает в стремительно упавшую, но уже очень темную южную ночь.

Пытаюсь объяснить новый, уже окончательный маршрут капризной иноземке, и, вдруг понимаю, что в автомобиле не работает розетка. А до супермаркета Гармина вела нас на своей старенькой батарее, израсходовав ее почти в ноль. 

Ситуация… 

Впереди больше ста километров ночной, временами, очень горной дороги. Второй розетки в данной комплектации автомобиля не предусмотрено. Портативную  USB батарею, я, конечно же, не успел зарядить перед вылетом, и теперь она болтается в рюкзаке абсолютно бесполезным грузом. Пытаюсь запустить альтернативный навигатор в смартфоне, который я не активировал с момента замены телефона. Безрезультатно. Карты недоступны, требуется обновление. Оно и понятно, дома было незачем, а перед поездкой не стал, понадеявшись на «испытанного проводника».

Бывают моменты, когда к тебе вдруг приходит понимание, и, даже, не побоюсь громкого  тезиса, мудрое осмысление присутствия в нашей жизни каких-то непонятных или незаметных в обыденной жизни мелочей. Именно с этим, как теперь принято говорить, инсайтом, мы бережно разложили на капоте бумажную карту Крита, казалось бы, непонятно зачем выданную нам в пункте проката, в наше бешеное, абсолютно цифровое время…

Тремя часами позже мы сидим на уютной кухне нашего временного жилища. Стол у окна, деревянные стулья с плетеными сиденьями, плита, духовка, холодильник, простенький гарнитур, настенные полки, заставленные посудой и банками с сыпучими продуктами и специями. На столе, крупные, красно-бурые помидоры, светло-зеленые  в сечении огурцы, с черным вкраплением крупно помолотого перца, молочно матовая, раскрошенная крупными кусками фета, слегка декорированная редкими вязкими каплями янтарного меда, кольца белого сладкого лука, черно-смоляные, чуть сморщенные маслины, рецина в небольших граненых стаканах. В распахнутое окно дерзко врывается теплый, но уже не жаркий ветер, теребит занавески, сметает со стола стопку салфеток, звенит декоративным медным колокольчиком в прихожей, скрипит приоткрытой  на выходе дверью.

Утолив голод, перебираемся на балкон, захватив с собой рецину и маслины. Поднимаем головы вверх и замираем, оглушенные глубиной бархатного от видимых звезд неба. Где-то слева, в абсолютной темноте, и, судя по звуку, недалеко, о камни разбиваются волны, шуршит, перекатываясь, галька. Пришедший с моря порыв ветра  сердито треплет кроны деревьев у подножья горы, разгоняется по склону вверх, завывая в камнях, ударяется о стену нашего небольшого убежища, тугой волной толкает в грудь,  надувает парусом рубашку на спине. Терпкая смолистость рецины, бархатные звезды, проходящий сквозь меня ветер,  пахнущий горными соцветиями и морской пеной,  делают с головой что-то невообразимое, вытесняя из сознания массу, еще минуту назад, казалось бы, почти неразрешимых проблем, сжимая их до мельчайшего мусора повседневной суеты, наполняя  сознание каким то близким к абсолютному значению спокойствием.

Полупроснувшись в ночи от звука нежданно доставленной сервисной СМС-ки, я отключаю звук и, с тягучим удовольствием, погружаюсь обратно в сон под убаюкивающее  завывание налетающих со стороны моря порывов. И, несмотря на крепкие стены уютной спальни,  физически чувствую проходящий сквозь меня, уносящий тревогу и усталость ветер…

Громкий стрекот цикад возвращает меня в сознание, я открываю глаза. Щели решетчатых ставень пронизывают яркие солнечные лучи, расчерчивая спальню косыми летними линиями. Ветер немного снизил свою интенсивность, но не ушел совсем. Где-то недалеко внизу разбиваются о камни волны. Гляжу на часы и понимаю, что мы проспали больше десяти часов.

Натягиваю шорты и футболку, иду на балкон. Солнце уже высоко, и уже прогретый им кафель приятно делится теплом с моими босыми ступнями. Цикады изо всех сил стараются заглушить плеск волн и шелест ветра. Теперь, при свете солнца, я, наконец-то могу разглядеть наше временное жилище и окрестный пейзаж.

Небольшой двухэтажный дом, стоящий на пологом склоне горы, отгороженный от более крутой и уже скалистой ее части, деревянным, почти в человеческий рост забором и неширокой  полосой асфальта, бегущей к пляжу. Наша квартира занимает весь второй этаж. Кухня, две спальни и, довольно просторный, квадратов в шесть, балкон - терраса.  Бегущая мимо дома дорога уходит чуть ниже и правее, и уже через полторы - две сотни метров  упирается в огромное,  глубоко фиолетовое, с белоснежными пенными бурунами море…

Южное побережье Крита удивительно комфортно для пляжного отдыха, особенно в конце сентября. Еще по летнему тепло, но уже не так знойно. Температура воздуха всего на два - три градуса превышает температуру воды. Вдоволь накупавшись, мы лежим метрах в трех от кромки воды, посередине огромного, протяженностью не менее километра, мелкогалечного пляжа, заканчивающегося с обеих сторон  каменными  выступами предгорий, уходящих в фиолетово прозрачную глубину чистейшего в этой части острова моря. Мы сознательно игнорируем шезлонги и зонты. Грех отказываться от бесплатного сеанса натуральной стоунотерапии. Раскрыв книжки, мы с удовольствием валяемся прямо на прогретой солнцем, почти горячей гальке, время от времени меняя место, если температура камней под телом становится менее комфортной. 

Вдоволь начитавшись и искупавшись еще раз, бредем пить кофе. Большая часть пляжа расчерчена длинными рядами шезлонгов, прячущихся в тени больших зонтов. На всем пляже кроме нас, наверное, не больше тридцати, максимум сорока человек, включая посетителей и официантов двух прибрежных таверн.

Мы выбираем ближнюю к дороге. Устраиваемся за уютным столиком, спрятанным в тени развесистой кроны огромной критской сосны, заказываем кофе по-гречески и свежевыжатый апельсиновый сок со льдом. Кофе оказывается божественным, и, мы с удовольствием, заказываем еще…

Ветер стих к концу пятого дня. К этому моменту он, каким то абсолютно ненавязчивым и гармоничным образом, успел усовершенствовать нашу способность к восприятию мира. Многое из того, что совсем недавно  было столь тревожащим и неразрешимым, сделалось вдруг мелочным и надуманным. При этом, важным стало то, что еще вчера,  казалось совершенно незаметным. К нам вернулась способность просыпаться в отличном настроении, не спешить и не суетиться, замечать и с интересом рассматривать прекрасные мелочи…

Следующим вечером мы отправились смотреть на закат.

Путеводители утверждают, что самые красивый греческий закат можно наблюдать  с северо-западного берега острова Санторини. Не буду спорить, это более, чем достойное зрелище. Вот только, чтобы насладиться оным, вам приходится либо стоять на набережной в  тесной толпе туристов, либо заранее бронировать крайний к берегу столик одного из, не спорю, весьма приятных, но уж очень, по Греческим меркам, дорогих ресторанов. 

Закатное шоу, показанное нам этим вечером, оказалось, как минимум, не менее живописным.

Закончив послеобеденное купание мы вернулись домой, приготовили ужин, отправили в холодильник бутылку местного сухого красного, и, не торопясь, побрели обратно к пляжу. Проходя мимо нашей любимой таверны, мы обратили внимание, что ближние к пляжу столики уже заняты. Нас это нисколько не расстроило, так как наш ужин был уже готов, вино охлаждалось, а места для просмотра мы себе присмотрели еще заранее. Причем, самые лучшие места. 

В самом конце пляжа, из воды выходит склон пологой скалы, уходящий куда-то вверх плоскими наклонными уступами. Будто исполинская лестница в небо, сооружения  здесь много веков назад сказочными великанами.

Одну из этих ступеней мы и присмотрели себе в качестве амфитеатра на этот вечер. Мы уютно устроились на широкой каменной плите, еще теплой после уже октябрьского, но еще жаркого Критского дня, наслаждаясь  состоянием практически абсолютного покоя и, поистине, волшебной игрой красок, закатывающегося за морской горизонт солнца. Вокруг нас, в радиусе, как минимум, двухсот метров, не было ни души. Мы сидели и думали, что наша короткая, всего недельная передышка, к сожалению, подходит к концу. Что время очень непостоянная, да и вообще, абсолютно относительная субстанция. Что всего за несколько дней и ночей, срывающимся с окрестных вершин ветрам, удалось сполна восстановить наши силы. А наша карта острова пополнилась несколькими новыми метками, обозначающими прекрасные пляжи, живописные ущелья, колоритнейшие деревни и вкуснейшие таверны. Что полученные за эту неделю впечатления еще долго будут греть нас теплым Критским солнцем в промозглой осенней Москве. И что все хорошее когда нибудь заканчивается  лишь для того, чтобы чуть позже начаться снова.

Долгопрудный. Ноябрь - Декабрь 2016

Моему замечательному деду

       Ровно тридцать семь лет назад умер один очень хороший человек. Именно ему я очень обязан чем-то тем, давным-давно приобретенным, что до сих пор заставляет меня ценить доброту и ум, понимать чувство юмора и красоту, уважать людей и почитать старших, не воровать, не предавать своих и не обижать слабых. А еще, именно благодаря этому человеку,  мне, хотя бы изредка, но удается сделать что-то такое, за что потом точно не стыдно.

      Моему замечательному деду, Александру Владимировичу Богомолову.

       Я просыпаюсь от солнца. Я еще не открыл глаза, но я знаю, что вся комната уже залита ярким солнечным светом. Я специально заставляю себя держать глаза зажмуренными. Мне нравится ощущать тепло солнечных лучей на своем лице. Мне нравится видеть их темно красное проникновение даже сквозь плотно сжатые веки. Я открываю глаза и радуюсь оттого, что я не ошибся. Так и есть. За окном ркое солнечное утро. Я встаю с раскладушки и бегу во двор. Встаю на уже хорошо прогретые, несмотря на утро, доски деревянного настила. Я бесконечно счастлив. Я не помню, сколько мне лет. Может, я еще дошкольник, а может, я уже закончил второй класс. А может, это утро случалось  дважды, или трижды, или пятьсот раз… Какая разница?! Я счастлив! Я стою посреди залитого солнцем двора. Впереди длинный, как целая жизнь, летний солнечный день. А за ним еще много точно таких же ярких и длинных, полных детских открытий и незабываемых приключений. И над головой пронзительно-синее сибирское небо. Мои босые ступни благодарно впитывают тепло нагретых солнцем досок. Я счастлив.

       Я поворачиваю голову в сторону огорода. Там на садовой дорожке, вымощенной красным кирпичом, у самого края ярко зеленых зарослей малины, стоит мужчина. Он невысок и худощав, его голова совсем седа, но его движения еще сильны и решительны. Он стоит рядом с трубой, вертикально вкопанной в землю, являющейся одной из опор натянутых через весь огород бельевых веревок. Его сильные руки затягивают вокруг трубы петлю из проволоки, фиксируя алюминиевый раструб садового шланга в правильном, для полива малиновых зарослей, положении.

       Я очень хорошо знаю этого мужчину. Это мой дед. Уже через минуту я подбегу к нему с радостным приветственным криком. Он повернется ко мне, подхватит меня  и поднимет на своих еще сильных руках. Я обхвачу его за шею и прижмусь своей щекой к его колючему подбородку.

       - Доброе утро, деда!

        Еще через минуту я попытаюсь зажать пальцем сильную упруго-колючую струю воды, вырывающуюся из сплющенного конца алюминиевой трубки-раструба. Струя сопротивляется, отбрасывает мой палец, рассыпаясь горящими на солнце радужными каплями, обдавая прохладным веером и меня и деда.

                  - Котька, не балуйся. Иди, позавтракай лучше. Я уже в магазин сходил, молока купил и хлеба свежего, еще теплого.

       Потом я буду сидеть за круглым кухонным столом, жевать еще теплую, но уже хрустящую хлебную корку, запивая холодным молоком, купленным дедом в розлив. А потом, у нас с дедом будет много домашних хлопот. И он терпеливо будет учить меня правильно держать молоток, выпрямлять гвозди, уже бывшие в употреблении, но не выброшенные, так как на новые не всегда хватает денег. Будет также терпеливо учить меня эти же гвозди заколачивать. Учить пилить,  строгать, копать, поливать. Учить терпеть боль от нечаянного удара молотком по пальцу. Учить не пугаться и не позволять себе плакать, если ножовка сорвалась и рассекла палец.

       А вечером того же дня, втроем, с дедом и старшим братом, мы будем копать червей, выворачивая лопатой жирные комья черной слипшейся земли, выковыривая из них толстых и длинных дождевых червяков.

       Следующим утром проснемся рано, еще до рассвета. Возьмем удочки и старый, выгоревший, светло горчичный брезентовый рюкзак, заботливо собранный еще с вечера бабушкой или мамой, выйдем из дома. Купим три билета до станции "Чик" и будем с нетерпением наблюдать, как из утреннего густого тумана наконец то выныривает  полукруглое раскосое лицо первой Коченевской электрички.

       А потом, уже в вагоне, сидя вместе с братом на деревянном диванчике, будем самозабвенно слушать бесконечные захватывающие истории из дедовой жизни. Про детство в Елабуге, про друга Горку и про пса Бобку. Про рыбалку на Каме «внахлест» и «на муху». Про то, как дед, еще не умея плавать, выпрыгнул из лодки за своей первой, вдруг, сорвавшейся с крючка рыбой, и, только благодаря быстрой реакции его отца, был возвращен уже из-под воды обратно в этот мир. Про щуку невероятных размеров, пойманную его отцом, и доставленную домой практически волоком. И про известного красного командира, с очень громкой фамилией, не остановившего своего пьяного победоносного галопа ни до не после того,  как его лошадь затоптала играющую на обочине дороги девочку.

       А потом будет узенькая, петлями выныривающая из тумана меж окрестных полей речка Чик, и дикий утренний клев, и наловленные «на жареху» пескари. И снова истории, уже на берегу, за чаем из старого красного китайского термоса, и за домашней наивкуснейшей редиской, и огурцами, сорванными вчера вечером.

       И потом, к моему величайшему счастью у нас с братом будет еще много таких рыбалок. С наловленными пескарями, окунями и карасями. С чаем и огурцами, хлебом, редиской и вареными яйцами. И с обязательными, но, повторяющимися только по заказу, дедовыми историями.

       Еще у нас будут вечера. Замечательные вечера с чтением вслух. С вырезанием фигурок лошадок и человечков из сложенного вдвое листа картона или ватмана. С изготовлением бумажных самолетиков, журавликов, лягушек и кораблей. И, даже с действительно прыгающей «лягушкой», сделанной из половины деревянной шпульки из-под ниток, спичек и размятого до упругости  хлебного мякиша.

       А зимними выходными мы втроем будем ходить к железной дороге, и кататься с горки на санках или на лыжах. Или просто бродить по зимним тропинкам, слушая новые истории или обсуждая наши школьные дела с самым неподдельным, с дедовой стороны, интересом.

       А еще у нас будут совместные путешествия. Самые настоящие, на поезде с верхними полками и чаем в стаканах с никелированными подстаканниками. И с сахаром, в плотных прямоугольных брусочках по три кубика, упакованных в бумагу с изображением поезда. В Джамбул, к друзьям бабушки и в Гулькевичи, к моей тете. Иногда, когда в пути нам будут встречаться крупные станции, дед будет выходить за покупками, и мы, втроем, с братом и бабушкой, будем сильно переживать, что он не успеет вернуться до отправления поезда. И радоваться, когда он с охапкой покупок, будет возвращаться в купе. С вареной, еще горячей картошкой, заправленной сливочным маслом и посыпанной нарубленной зеленью, с горячими пирожками, и, обязательно, с мороженным.

       Потом у нас появится велосипед «Школьник», и дед, несмотря на возраст, целыми днями будет бегать сначала за старшим, а потом и за мной, сначала поддерживая, а потом просто подстраховывая начинающих велосипедистов. А в перерывах между пробежками, будет откручивать и разбортовывать колеса, заклеивая бесчисленные дырки на крайне низкокачественных советских камерах.

       Я всегда буду помнить деда уже пенсионером, потому что, когда я родился, ему было уже шестьдесят пять.

      Я никогда не увижу его, сидящим перед телевизором. Хотя первый телевизор в доме появится еще до его смерти. Зато, каждый день, буду видеть его читающим.  И еще по вечерам, регулярно и с удовольствием я буду слушать, как дед играет мандолине, балалайке или скрипке. Но, чаще всего, на гитаре.

       А потом настанет первое июля тысяча девятьсот семьдесят девятого года. И мы с дедом, возвращаясь с очередной нашей рыбалки, попадем под сильнейший дождь. В три минуты мы промокнем до нитки. Мы будем идти к остановке внутри низвергавшегося с небес почти сплошного потока, почти по колено в воде…

       …Когда мы вернемся домой, дед почувствует себя плохо. Срочно предпринятая мамой стандартная домашняя терапия поможет, но, к сожалению, совсем ненадолго. Потом мама и, уже вернувшаяся к тому времени в родной город, тетя уедут на скорой вместе с дедом.

       А потом будут похороны.

       И мы будем пытаться привыкать без него жить.

       Нам будет необычайно трудно привыкать к тому, что его больше нет, потому что, оказывается, мы очень плохо себе представляли, как много он для всех нас значил. Наверное, труднее всего будет бабушке. Потому что дед с момента их знакомства и до самой смерти продолжал ухаживать за ней, бережно и незаметно взваливая на свои, казалось бы, не очень широкие плечи, все бытовые и жизненные трудности, по возможности, ограждая ее от неурядиц и проблем не всегда сладкой жизни.

       А потом, взрослея, я буду продолжать слушать его истории, но уже от домашних. От бабушки и мамы, от тети и старшего брата. Интересные, всегда яркие. Почти всегда смешные, и иногда очень грустные. Те, что уже слышал от него раньше, и новые, которые дед не успел рассказать мне, потому что я был еще мал, чтобы сделать из них правильные выводы.

       Уже потом я узнаю, что дед много лет ухаживал за бабушкой, потому что она наотрез отказывалась выходить за него замуж. Ухаживал долго и красиво. И что потом, бабушка, не разу в жизни не пожалела, что, наконец, сдалась.  Узнаю, что будучи еще студентом, он подрабатывал тапером в кинотеатре. Что именно он не дал своему младшему брату бросить ВУЗ и практически силой заставил его получить образование. Узнаю, что он сорвался из уже обжитого тогда еще Свердловска, и переехал с семьей в абсолютно незнакомый Новосибирск только потому, что старшая девочка, моя тетя,  была слаба, и долго не начинала ходить, потому что на Урале ей, возможно, был не климат. Узнаю, что дед много лет проработал главным конструктором на одном из Новосибирских  заводов. Что всегда был заслуженным экспертом в своей профессии. И что легко и быстро, практически не задумываясь, перемножал в уме двузначные числа. Что его очень любили коллеги за человеческое отношение к людям, твердую, всегда  честную позицию и бесконечное чувство юмора. И что ему, к счастью, удалось, отказываясь от постоянных уговоров, остаться беспартийным и, каким то чудом, за эти отказы не пострадать. Что он писал стихи, и даже отправлял их на какие-то там конкурсы, но, к сожалению, безуспешно.

       А потом, когда мне будет уже за сорок, я вдруг с ужасом осознаю, что я не могу вспомнить подробностей его замечательных рассказов. Что для того, чтобы подробно представить его лицо, мне нужна его фотокарточка. Что я, к великому сожалению, не помню звука его голоса. А помню только глаза. Светящиеся, понимающие, и, почти всегда улыбающиеся сквозь стекла очков глаза. Добрые, заботливые, ироничные.

       А еще я всегда буду помнить тепло. То самое тепло дощатого настила, старательно устроенного во дворе дома моего детства заботливыми руками моего деда.

       Но все это будет позже. А пока я безмерно счастлив. Я стою посреди залитого солнцем двора. Впереди длинный, как целая жизнь, летний солнечный день. И мои босые ступни благодарно впитывают тепло досок, уложенных заботливыми руками и прогретых ярким сибирским солнцем. Я поворачиваю голову в сторону огорода. Там на садовой дорожке, у самого края ярко зеленых зарослей малины, стоит мужчина. Он невысок и худощав, его голова совсем седа, но его движения еще сильны и решительны. Я очень хорошо знаю этого мужчину. Это мой дед.

Долгопрудный. 2-е июля 2016 г.

Новый год по-гречески

В одну из не так давно случившихся суббот я сидел дома и разгребал завалы в личной почте. Каюсь, я и раньше делал это не очень часто, теперь же времени  не хватает даже на то, чтобы навести полный порядок в корпоративной. Тем не менее, приблизительно, раз в две недели приходится мобилизовать себя для расчистки нанесенных за этот период сугробов всевозможных рассылок и уведомлений.

Пробегая глазами по заголовкам нечитаных писем я вдруг с нешуточной тревогой остановился на одном из них. На первый взгляд, ничего особенного - стандартное уведомление одной из бизнес ориентированных социальных сетей. Некий Николаос с явно греческой фамилией,  работающий в компании по продаже медицинского оборудования предлагал включить его профиль в сеть моих профессиональных контактов. 

Подобные предложения не редкость. Я их получаю довольно часто. и от знакомых и от совсем незнакомых мне людей. Но имя Николаос, в сочетании с греческой фамилией встревожило меня. Настолько, что я не решился открыть этот запрос сразу. Я просто закрыл почту и отправился заниматься какими-то другими делами, рассказывая самому себе сказки, что никакое это не малодушие, что у меня просто  до такой степени много всяческих забот, и что именно сейчас на эти глупости нет ни одной минуты свободного времени...

Я оделся, вышел из дома, съездил в свой «ипотечный» банк, заскочил за продуктами, заправил и помыл автомобиль. Во время всех этих, скорее неосознанных механических действий, я не мог отделаться от какого-то тоскливого чувства. Причина душевного дискомфорта была абсолютно ясна. Это самое письмо. Неужели, тот самый Николаос? Неужели у него не получилось? Ведь, всего год назад, все казалось таким обнадеживающим. Неужели, чудес, все таки, не бывает?… 

…Со стороны «Цумерки» приходит очередной порыв шквального ледяного ветра. С устрашающим воем ударяется он в высокую, конусообразную крышу,  вырывает из каминной трубы сноп искр, ярко-оранжевыми кометами швыряет их в густую темную синь. Искры живут еще несколько секунд, расчерчивая ночное новогоднее небо причудливым неповторимым узором и гаснут, не в силах побороть холод зимнего ветра. Ветер затихает на несколько мгновений, затем, с новой силой врезается в непокорную крышу, вырывает из трубы сноп очередных искр, рисуя в темноте следующий, не менее завораживающий, но уже совершенно другой орнамент.

Я лежу на кровати, укутавшись в мягкое одеяло и смотрю в глубокое звездное небо сквозь небольшой застекленный пятачок, которым заканчивается островерхая конусообразная крыша нашего временного жилища. Через самый центр этого необычного окна проходит труба камина, стоящего прямо в центре абсолютно круглого и очень дружелюбного, но, к сожалению временного дома.  

В комнате тепло и очень тихо. Жена с дочкой уже спят. В раскаленной чугунной топке уютно гудит огонь, потрескивают дрова. Стеклянная, неравномерно закопченная дверца камина приглушает свет огня, сгущая его в темно оранжевые блики, повторяющиеся в   матовой каменной поверхности пола и стен.

Наступает две тысячи пятнадцатый год. Это может казаться странным, но у меня еще никогда, даже в детстве, не было такого волшебного Нового Года. В моей окончательно разомлевшей от тепла и вкуснейшего греческого вина голове всплывают, сменяя друг друга, невероятно яркие и до деталей реалистичные картинки трех последних дней…

…Узкая и абсолютно пустынная дорога серпантинными зигзагами уходит куда-то в небо. Наша «Шкода» карабкается по ней все выше и выше. Начинает смеркаться. Время от времени пролетают не по-гречески крупные хлопья снега. Оранжевые цифры на панели управления показывают минус шесть за бортом. Наш любимый навигатор в своем неустанном стремлении сокращать все, даже самые короткие пути, в очередной раз забросил нас в какую-то совсем малопроезжую и очень крутогорную местность. Мы окончательно осознаем, что едем совсем не по тому широкому, с отличным покрытием, шоссе, что буквально за полтора часа должно было  привести нас к месту ночлега. Тем не менее, решаем не менять маршрут, так как возвращаться на пятьдесят километров назад очень не хочется. Да и сама идея разворота выглядит абсолютно абсурдной, когда ширина серпантина гораздо меньше, чем длина автомобиля…  

Дорога продолжает ползти куда-то вверх. Прошедший позапрошлой ночью ураган в нескольких местах частично размыл покрытие и набросал на асфальт крупных булыжников. В местах повреждений и без того не широкий путь сжимается настолько, что бедному «Йети» кое как удается протиснуться. Средняя скорость сокращается до пятнадцати - максимум двадцати километров в час. Если верить навигатору, до места еще сорок четыре километра. Снегопад усиливается. Приборная панель показывает уже минус восемь, а надежда добраться засветло окончательно остается где-то там внизу, на широком шоссе с отличным покрытием…

… Уже совсем темно, заветный флажок, поставленный на карту навигатором, в реалии оказался каким-то строительным вагончиком, из которого вышло трое удивленно улыбающихся и абсолютно не говорящих ни по русски ни по английски дорожных рабочих. Сворачиваем на отсыпанную гравием дорогу, едем к каким то виднеющимся впереди огням. Через несколько минут свет фар выхватывает из темноты дощатый добротный забор. Едем вдоль него еще около ста метров и натыкаемся на чуть приоткрытые ворота.  Нам навстречу выходит приветливо улыбающийся молодой мужчина с фонарем в руке, в сопровождении трех больших собак.

- Hello! Are You Konstantin? I’m Nicolaus.

- Здравствуйте, Николаос, да, это я. Наконец то мы добрались

- Не бойтесь, они не кусаются… Почему вы приехали с этой стороны? Этой дорогой никто не ездит, есть дорога гораздо лучше… Езжайте за мной, я покажу вам ваш Иглу…

Тем, что Николаос назвал Иглу, оказался довольно просторный абсолютно благоустроенный и круглый по периметру дом, с каменными стенами, островерхой деревянно-черепичной крышей, содержащий внутри себя все, что нужно для вполне комфортного проживания городской семьи. Комфортная душевая кабина, действительно горячая вода, очень удобные кровати, камин, полностью укомплектованный кухонный уголок и переполненный продуктами холодильник. Продукты, как выяснилось, являлись завтраком, включенным в стоимость апартаментов и своим качеством и количеством явно превосходившими наши  ожидания.

Утром мы отправились гулять по территории этого необычного отеля, предусмотрительно захватив с собой остатки ужина для упрощения процесса знакомства с собаками Николаоса. Зелено, живописно и чисто. Аккуратные дорожки и лесенки, выложенные камнем или отсыпанные мелким гравием, круглые матовые фонари по периметру, тщательно скрытые друг от друга зеленой изгородью островерхие дома. Все очень продумано и очень качественно выполнено. Нам навстречу вышел Николаос, поинтересовался, все ли в порядке и не нужно ли чего. Рассказал, куда можно съездить и что посмотреть вокруг. Показал и отметил на нашей карте все правильные и самые короткие дороги.

Следующие два дня мы с удовольствием колесили по окрестностям, то и дело останавливаясь для осмотра всего, что привлекало внимание. Мы бродили вдоль горных ручьев, слушали водопады, гладили вековой мох старых мостов, любовались каменными крышами окрестных деревушек. Пили ароматнейший греческий кофе в стареньких маленьких полудомах - полутавернах, болтали с местными жителями на обоюдно скверном английском. Мы ни отчего не бежали и никуда не торопились. Мы наслаждались каждой минутой, проходящей сквозь нас.

Тридцать первого декабря утром в одной из окрестных деревень с говорящим названием Каларитес мы забрели в маленькую кафешку, где, если верить словам  хозяев, давным-давно останавливалась выпить  кофе сестра Наполеона Бонапарта. Уж не знаю, правда это или вымысел, какая разница. В любом случае, нам было очень приятно сидеть за старым деревянным столом, пить крепкий ароматный, с любовью сваренный кофе, и осознавать, что уже двести, а может, и гораздо больше лет подряд сюда каждый день приходят люди, чтобы отдохнуть и насладиться этим замечательным и всегда с любовью сваренным напитком…

Когда нам с женой принесли по второму кофе, мы спросили, нет ли у них в меню каких-нибудь десертов. Вместо ответа, наш стол моментально заполнился каким-то немыслимым количеством кексов, пирогов, домашнего печенья, еще каких то сладостей. Когда же, мы, более, чем насытившись,  попросили счет, то увидели в нем только пять строчек по одному евро каждая. Только за кофе. При этом, все наши попытки рассчитаться за десерт были решительно отвергнуты. В  заключение, хозяева научили нас говорить «С Новым Годом» по-гречески, и мы, тайком запихав под блюдце двухевровик на чай и с удовольствием проговорив еще раз «Эфхаристо Поли», то есть, большое спасибо и, вновь выученное, «Поли Хронья», отправились дальше.

В тот же день после обеда Николаос пригласил нас съездить с ним и его семьей на Цумерку, посмотреть зиму. Цумерка - это самая высокая, и как нам показалось, самая суровая в этом районе гора. Летом это вожделенная цель приезжающих сюда в большом количестве альпинистов, а зимой - временами хмурая, а временами приветливая хозяйка местного климата. Мы загрузились в машину и отправились в путь, следуя по следам пикапа Николаоса. Сначала дорога петляла между сосен и местами еще зеленых склонов, но по мере подъема зелени становилось все меньше, а камней и снега все больше. В результате, мы въехали в такую зиму, что несмотря на полный привод обоих автомобилей, мы не смогли подняться до  окончания дороги и два последних витка серпантина прошли пешком.

Идти оказалось не просто. Безупречно отполированный ветром наст не обеспечивал практически никакого сцепления с обувью, шквальный ветер валил с ног,  выбивал слезы, останавливал дыхание, безжалостно метал в лица горсти ледяной крупы. 

Наконец мы дошли. Наверху, там, где заканчивалась дорога, оказалась гостиница - последнее пристанище альпинистов перед скалистой вершиной Цумерки. Первый этаж - таверна с летним навесом, второй - жилые номера. Вокруг сугробы. Рядом с домом полупогребенный под снегом фольксваген жук, видимо, забравшийся сюда еще летом. 

Хозяйская собака, обезумев от радости, вызванной внезапным появлением такого количества гостей залилась радостным лаем. Хозяева гостиницы, как выяснилось, или родственники или друзья Николаоса, пригласили нас погреться. Мы всей большой компанией уселись за стол. Пока хозяйка рассаживала детей и хлопотала, накрывая стол, мы разговорились с Николасом.

Узнав, чем я занимаюсь, он спросил, нравится ли мне моя работа. Потом, вежливо выслушав все мои неоднозначные разглагольствования про то, что с одной стороны, оно, конечно…, заулыбался и рассказал нам свою историю. 

Он с семьей жил в Афинах. И сам Николаос и его жена много лет работали в больших транснациональных компаниях. Он - менеджером в одной из фармацевтических, жена - в каком то автоконцерне. Стабильные зарплаты, жизнь в мегаполисе… В какой то момент пришло осознание жизни в беличьем колесе. Сначала думали, что это просто усталость, брали отпуска, уезжали куда-нибудь. Но со временем ощущение лишь усиливалось. Тогда Николаос и придумал свои Иглу. Решился, взял кредит, купил землю, построил дома, обустроил территорию… И живет теперь вместе с семьей у подножья Цумерки, в уютном и отлично оснащенном  островерхом чудном жилище, стоящем в ухоженном лесу на берегу горного ручья. 

С приходом весны суровая Цумерка и разливающийся ручей приводят к нему клиентов, в основном, рафтеров и альпинистов. Да и простые, замученные суетой  больших городов люди с удовольствием приезжают к нему на постой летом и в новогодний сезон.

- Ты счастлив, Николаос?, - спросил я

- Да, теперь счастлив. Сначала, конечно, было трудно. Иногда, очень трудно. Но теперь, все позади. Да, я счастлив.

И, почему то, глядя в его улыбающиеся глаза, я с большим желанием поверил в этот ответ…

… Я приехал домой и сразу отправился к компьютеру. Открыл запрос, кликнул по ссылке и с замирающим сердцем уставился на крутящийся разноцветный кружочек на дисплее. Открывшийся, наконец, профиль сделал меня самым счастливым человеком в мире. С фотографии на меня смотрели тоже явно греческие и тоже улыбающиеся, но совершенно другие глаза. Это был не тот Николаос.

И я очень надеюсь, что где-то у подножия Цумерки, в своем замечательном круглом доме, стоящем в лесу, на берегу горного ручья, сидит счастливо улыбающийся добрый человек, вселяющий в меня надежду.

Удачи тебе, Николаос! И пусть у тебя и у твоих родных всегда все будет хорошо.

Долгопрудный. Март 2015 - Январь 2016.