Моей маме

            

Привет, мам! Как ты там?

Понимаю, что с точки зрения атеистического материализма, я несу сейчас полную чушь… Только вот, шел бы он лесом, этот атеистический материализм. Никогда ему не доверял.

Очень надеюсь, что у тебя там все хорошо. Что для тебя, наконец, наступил покой. Что тебя перестала мучать эта изматывающая пневмония, так некстати принесенная этим подлым, вероломным вирусом. Что тебя покинули все боли и неудобства, вызванные многими не смертельными, но продолжительными недугами, сопровождающими в этой жизни большинство немолодых организмов. И что твое большое и доброе сердце перестало, наконец, разрываться от нескончаемого беспокойства за всех нас: твоих неразумных детей, внуков, друзей, родственников, знакомых, соседей, случайно встреченных людей…

Хотя, не удивлюсь, если ты уже и там о ком-нибудь заботишься. Или снова кого-нибудь спасаешь. Ты ведь вряд ли умеешь по-другому? Сколько я себя помню, ты делала это всегда. Растила сыновей, ухаживала за родителями, помогала родственникам. Заботилась о пациентах, возвращала им способность к движению. Тянула связки, массировала мышцы, разрабатывала суставы. А по вечерам, после работы и надомных халтур, шла по срочному вызову к кому-нибудь из соседей. Измеряла давление, делала инъекции, ставила банки и горчичники, лечила добрым словом. Когда же сила и чувствительность в твоих лечащих руках сменилась суставной болью, ты начала за всех молиться. За своих, за чужих, за живых, за ушедших, за добрых… Других ты не знала. Добрыми были все.

Как же давно мы с тобой не разговаривали, мам. Чтобы не коротко, по телефону, чтобы узнать, все ли в порядке. И не наспех, неожиданно нагрянув в родной город всего на три – четыре дня. А как раньше, вдвоем, не торопясь. Чтобы никто не мешал своим присутствием. Чтобы поделиться и понять. Чтобы рассказать или вспомнить. 

Помнишь, давным-давно, ты купила мне шапку? Черный кож-зам с меховой оторочкой, собранный в форму зимнего шлема летчика? Мне, наверное, было лет четырнадцать – пятнадцать. Мне тогда уже очень хотелось нравиться девчонкам. Шапка, насколько я ее сейчас помню, была стильная. Но тогда таких никто не носил. По крайней мере, в нашей сибирской провинции. Я же, со всеми своими подростковыми комплексами, был слишком зависим от постороннего мнения. Помнишь, как я расплакался? Мне было стыдно. Я же взрослый, я не должен плакать… Кроме того, я понимал, что деньги на покупку шапки ты, скорее всего, заняла. И какой-то другой вариант мы купить уже точно не сможем. Но вот выйти в ней из дома… Понимая, что слишком слаб, я заплакал. Как пятилетний пацан. Понимал, что своей реакцией обижаю тебя, но не знаю, что мне делать, не знаю, как найти выход из этой абсолютно дурацкой ситуации. Ты тогда просто подошла и прижала к себе мою глупую голову. Нашла какие-то простые и очень понятные слова. Успокоила, убедила, что не обижаешься. Что мой отказ не несет никакого урона нашему семейному бюджету. А потом, в течение нескольких последующих вечеров, по возвращении с работы, вязала мне полосатого «петуха» – шапку, похожую на те, что носили все мои сверстники...

А еще раньше, помнишь? Мне было лет десять, и я был очень толст. Ты вставала ни свет ни заря и, каждое утро, выходила вместе со мной на пробежку. Потому что бегать позже, когда на улице появлялись первые проснувшиеся прохожие, я стеснялся….

А потом, когда я уже учился в десятом, помнишь? Тебя вызвала в школу наша литераторша. Она тогда, прямо в моем присутствии, пробовала доказать тебе, что я – бездарь и неуч. Не читаю книг, не способен писать сочинения. И, если на что и сгожусь в своем сознательном будущем, так только на то, чтобы стать сантехником и чистить чужие туалеты… Я до сих пор благодарен тебе за тот ответ. За возвращение моей самооценки, за подтверждение веры в себя. За ту, безукоризненно вежливую, но безоговорочно жесткую речь в мою защиту. Короткую, но очень емкую. Содержащую все составляющие полнейшей победы и точнейшим образом расставляющую абсолютно все точки над всеми возможными «i». За признание того, что кто-то должен чистить туалеты, и того, что труд этих людей достоин всяческого уважения. За список авторов уже прочитанных мной к тому самому моменту книг. За рассказ о твердых «на пятерку» написанных мной в предыдущей школе сочинениях, время от времени зачитываемых перед классом. За рассуждение о том, что только талантливые педагоги способны развивать талантливых детей. За гордо произнесенное признание того, что ты никогда не сомневалась ни в моих талантах, ни в моих способностях. И даже того, что, если я приму решение посвятить свою жизнь чистке чужих туалетов, ты отнесешься к этому решению с уважением и гордостью...

А еще помнишь? Совсем давно? Я даже не в состоянии понять, сколько же мне тогда было? Три? Или, может, пять? Когда мы на целый летний месяц умудрились снять какой-то крохотный домик на берегу Бердского залива, по-моему, в Речкуновке… Загорали, купались, ели землянику… А еще ловили пескарей, которых ты по вечерам зажаривала на черной чугунной сковородке до хрусткой золотистой корочки. И вряд ли я ел в своей жизни что-нибудь более вкусное…

Сколько разных сюжетов пронеслось в моей памяти за эти несколько страшных дней. Сюжетов, по поводу которых так хочется спросить тебя: «Помнишь?» И сюжетов, по поводу которых так хочется сказать тебе: «Прости!» Конечно, ты все помнишь. Хорошие родители отягощены этой способностью – помнить. Помнить хорошее. И даже плохое помнить так, как будто, это плохое – тоже хорошее. Вычеркивая из своей памяти абсолютно естественную для каких-то моментов обиду как уже ненужный, до бессмысленности устаревший атрибут…

Прости меня, мам. Сколько же, оказывается, осталось между нами недосказанного. И как же мне, оказывается, хочется попросить у тебя прощения. За слепоту, за черствость, за невнимание, за многое. Не понимаю, почему я не сделал этого раньше. Почему не сказал, почему не написал. Знаешь, мне, наверное, просто никогда не верилось в то, что этот мир способен существовать без тебя.

Таллинн. 9 ноября 2020

 

Мечты сбываются

 Когда мы смотрели квартиру, в которой сейчас живем, наш маклер Айвар – высокий харизматичный дядька, отлично говорящий на обаятельнейшем «Таллиннском русском», как бы между прочим сообщил: 

– Еще в стоимость этой квартиры входит небольшая кладовка в подвале.

– И мы можем ее посмотреть? – поинтересовался я.

– Конечно, но не сейчас, – заулыбался Айвар, – Хозяева не могут найти ключи. Конечно, ключ от входа в подвал можно попросить у соседей, но на двери в кладовку висит навесной замок, и его не хотелось бы ломать. Хозяева говорят, ключи точно где-то в квартире, но где именно, к сожалению, не помнят. Может, вы потом их найдете, – полувопросом – полуутверждением заявил Айвар.

– А вдруг, мы потом найдем там труп? – мрачно пошутила моя жена, активно совершенствующая свой английский, поэтому, еженедельно просматривающая как минимум один психологический триллер в оригинальном звучании.

– Нет, трупа не будет. Будет клад, – пообещал широко улыбающийся Айвар…

            Честно говоря, про подвал мы забыли практически сразу. Завершение всех московских дел, переезд, перевоз самых необходимых вещей и собаки, изучение языка, пандемичный локдаун… И даже обнаруженная полгода назад старая сахарница с целой коллекцией разных старых ключей не активировала любопытства. Было не до того.

            И вот, в прошедшие выходные я, наконец-то созрел до выноса в кладовку объемной сумки со всяким накопившимся хламом. Знаете, тем самым, что частенько напоминает большинству нормальных людей о существовании несложной дилеммы: не факт, что когда-нибудь пригодится, но выбрасывать жалко…

            Пересыпаю в карман коллекцию ключей из сахарницы, беру сумку, выхожу из квартиры…

            …Щелкаю выключателем. Теплый желтый свет заливает несколько ведущих вниз бетонных ступенек. Спускаюсь. Оглушительный удар захлопнувшейся за моей спиной тяжелой металлической двери заставляет меня вздрогнуть. Эхо шагов устремляется, перекатываясь, по гулкому лабиринту коридоров. В подвале сухо, тепло и удивительно чисто. Пахнет давно состарившейся пылью. После нескольких неудачных попыток, выхожу в нужную ветвь лабиринта, нахожу дверь с номером своей квартиры. Долго подбираю ключи. Наконец, дужка замка с мягким щелчком выходит из фиксирующего отверстия.

            Открываю дверь. Падающий из-за спины свет отпечатывает увеличенный силуэт моей головы на противоположной стене. Пытаюсь разглядеть интерьер тесного помещения: вешалка - крючок прикрученная к стене справа и выхваченный светом фрагмент верхней полки дощатого стеллажа со стоящими на ней разнокалиберными банками из-под краски. Вдруг, постепенно привыкающие к темноте глаза выхватывают из темноты что-то темное и массивное, покоящееся на средней полке. Наклоняюсь, осторожно притрагиваюсь к поверхности. Темный пластиковый мешок, покрытый толстым слоем пыли. Не без усилия подтягиваю его ближе к краю, осторожно отворачиваю край, заглядываю внутрь, но ничего не могу разобрать. Достаю из кармана айфон, включаю фонарик и… Нет, этого не может быть. Просто невероятно. И тем не менее, абсолютно точно. Луч фонарика выхватывает из темноты подробности, не оставляющие никаких сомнений... 

… «Женька, привет, ты дома?» – привычно вопрошаю я, вваливаясь в маленькую кухню-прихожую небольшого частного дома. Женька – мой друг. Мы учимся в одном классе уже девятый год, а наши дома, построенные нашими дедами, стоят друг от друга на расстоянии каких-нибудь, ста метров. По утрам мы вместе с Женькой бредем до школы, после обеда вместе возвращаемся. А по вечерам, захватив мою гитару, вместе заходим в гости к кому-нибудь из друзей или одноклассниц, где «на радость» родителей и соседей устраиваем квартирник с перепевкой  доброй половины репертуара «Битлов», «Машины» и «Воскресенья»... 

Женька – мой друг, и я уже давно вхожу в его дом без стука, а он, точно также, без стука, входит в мой. И, поверьте, в нашем восемьдесят втором – это нормально. 

Очередное: «Женька, ты дома?», – снова остается без ответа. «Дома есть кто-нибудь?», – спрашиваю уже очень громко. В следующий момент между штор, закрывающих вход в гостиную, просовывается улыбающаяся до ушей Женькина физиономия, декорированная по бокам массивными «чашками» стереонаушников ТДК–3.

– Кот, привет! Заходи! – что есть мочи орет Женька, пытаясь перекричать громкую, одному ему слышную музыку.

– Нифигасе?! Тэдэкашки?! Откуда? Ты что, свою моно-радиолу через них слушаешь? – я быстро скидываю свои единственные и, поэтому, всесезонные полуботинки «на скошенном каблуке" и, практически, вбегаю в гостиную. На стуле, стоящем рядом с Женькиным диваном и всегда заменявшем ему прикроватную тумбочку стоит практически, недостижимая мечта: массивный матовый корпус, черные же, в цвет корпуса ручки «бегунков» – регуляторов, красно - зеленые ярко светящиеся индикаторы и медитативно вращающиеся бобины, передающие друг-другу витки темно-коричневой магнитной ленты. Завершающая композицию белая надпись КОМЕТА – 201-1 кажется мне лишней – предмет своих грез я узнал бы и без подсказки.

«Подарок родителей», – проорал довольный Женька, стаскивая с головы наушники и протягивая их мне. Принимаю из его рук подрагивающие низами черные «чашки» и накрываю ими уши:

«…We don't need no thought control

No dark sarcasm in the classroom

Teachers leave them kids alone», – будоражащая, приводящая в восторг звуковая эмоция, кажется, приходит не из наушников, а рождается прямо в моем мозгу, стремительно нарастая до максимума: 

«Hey, teachers, leave them kids alone

All in all it's just another brick in the wall»…

            …Гашу фонарик и осторожно подтягиваю к себе находку, с усилием взваливаю на плечо. Запираю дверь, возвращаюсь к лестнице, поднимаюсь, выхожу на улицу и ловлю на себе крайне удивленный взгляд соседа. Бережно опускаю находку на ковер, разрываю пыльную пленку пакета. Да, сомнений быть не может, это он: массивный матовый корпус, черные же, в цвет корпуса ручки «бегунков» – регуляторов… Бережно стираю пыль, вставляю вилку в розетку, щелкаю переключателем. Стрелки внутри сияющих красно - зеленых индикаторов вздрагивают и замирают на нулевой отметке. Достаю из разорванного мешка бобины, осторожно заправляю темно-коричневую магнитную пленку в лентопротяжный механизм, нажимаю кнопку пуска. Катушки приходят в медитативное движение, передавая друг-другу витки пленки. Осторожно передвигаю ручки бегунков – регуляторов громкости, усиливающих, зарождающуюся в динамиках эмоцию:

«So ya

Thought ya

Might like to go to the show

To feel the warm thrill of confusion…»

Таллинн. Август 2020